СПб, ст. метро "Елизаровская", пр. Обуховской Обороны, д.105
8(812) 412-34-78
Часы работы: ежедневно, кроме понедельника, с 10:00 до 18:00
Главная » Журнал «ПИТЕРBOOK» » Рецензии и статьи » Дмитрий Бавильский о дневниках Франца Кафки в переводе Евгении Кацевой

Дмитрий Бавильский о дневниках Франца Кафки в переводе Евгении Кацевой

12:00 / 30.09.2018

Кафка. Дневники. Из блоговФранц Кафка. Дневники
СПб: Пальмира, 2017

Пример Кафки способен оправдать любого, самого невыразительного внешне, человека: мелкий чиновник, озадаченный своей немощью и своим «полом», маялся странными фантазиями, требовавшими «ярости, добытых в кулачном бою страниц», как он сам писал о Стриндберге.

Неудачник и очевидный задрот, 33 несчастья и вечная материнская мука, внезапно оказывается визионером космического, то есть, буквально кафкианского масштаба.

Так, что нет никакой гарантии в том, что первый попавший взгляду человек, подобным образом, не окажется «подпольным человеком» и безусловным гением, совершенно не заинтересованном в проявлении на людях (в чём бы то ни было) собственной исключительности.

Кафка постоянно говорит о том, что кроме литературы его ничего не интересует: оно и понятно: странный физиологический букет из умений и недомоганий разъедал истощенный организм и только писание, которое почти никогда не удовлетворяет автора, тем не менее, даёт облегчение.

Способно дать. В принципе.

Поэтому жизни в дневниках Кафки примерно столько же, сколько литературы.

Вторая присутствует в них не только размышлениями «о роли и месте», размышлением над чтением и выписками из прочитанного, но, что гораздо важнее, набросками новелл, записью сюжетов, размывающих границы между грезой и действительностью.

Начиная читать очередную запись (отдельные абзацы разнятся между собой тематически и стилистически, позволяя соседствовать разграниченным агрегатным состояниям из «разных опер») не знаешь про какого она Кафку, внутреннего и внешнего.

Вот, вроде, он пишет, что собирался с друзьями за город, но уснул и проспал время сбора. И это нормальный, эмпирически и практически умопостигаемый факт.

Но дальше запись сообщает, что, забеспокоившись, друзья поднимаются к нему в комнаты, где извлекают из его спины меч, вошедший так ловко, что ни один орган не повреждён.

Значит, всё-таки фантазм, впрочем, неотличимый от стиля, рассказывающего «обычную» повседневную жизнь медленно угасающего пражского еврея, говорящего и пишущего по-немецки.

«И здесь я переживал состояния (не часто), очень близкие, по моему мнению, к описанному Вами, господин доктор, состоянием ясновидения, я всецело жил при этом всякой фантазией и всякую фантазию воплощал и чувствовал себя не только на пределе своих сил, но и на пределе человеческих сил вообще. Но покоя, который, по-видимому, приносит ясновидящему вдохновение, в этих состояниях почти не было…» (из черновика письма доктору Штайнеру 28 марта 1911)

Впрочем, границы между реалом и предельно чёткими, материально ощутимыми, наваждениями размываются в дневниках ещё больше, так как другой важной для Кафки стихией оказываются сны.

Их Кафка записывает с не меньшим тщанием, чем рассказы и новеллы. Трудно понять к какому из полюсов, жизни или же литературы, нужно их отнести, так как сознание Кафки, заходящееся от перманентной усталости (надорванности, обречённости) старается не фиксировать разницу между сном и не-сном.

При том, что ум, вытворяющий (а, так же способный записать, то есть, передать) такие тонкости, невозможно назвать слабым: ум у Кафки — мощнейший, самый что ни на есть современный процессор. Беглый (мгновенный). Цепкий. Ядерный.

Сны, правда, самое неинтересное в этих тетрадях, образующих полноценную хронику лишь в первые годы своего ведения (с 1910 по, примерно, 1916), когда обречённость на скорую гибель всерьёз ещё не маячила с такой всепугающей очевидностью.

Ближе к концу (1917-1923) сны практически исчезают, впрочем, как, например, и театр, которого много в «юношеских» записках, когда Кафка едва ли не еженедельно ходил на спектакли, а, главное, весьма подробно описывал их.

Мне эти заметки показались самыми интересными.

Во-первых, они (вместе с хроникой литературных встреч, чтений и лекций) погружают нас в совершенно незнакомый нам бытовой и культурный контекст провинциальной столицы эпохи модерн.

В контекст весьма концентрированный и разветвлённый.

Тем более, что, с помощью немецкого языка, Кафка подключён к актуальной немецкой литературе, а, по «зову крови» ходит на постановки еврейских театральных трупп, сионистские собрания и лекции в синагоге.

Плюс к этому, постоянно общаясь с непосредственными делателями пражского ар-нуво.

Во-вторых, театральные описания (их сложно назвать рецензиями), сосредоточенные не столько на сюжете и смысле, сколько на физических (физиологических) проявлениях и аспектах актёрской работы (обычно так описывают животных в зоосаде) кажутся мне ключом к пониманию внутреннего устройства самого Кафки.

Его предельно обнажённые биомеханика (биохимия в состоянии хронической интоксикации и недостатка кислорода) и пороговая психофизика, кажется, и есть «бетон» и «цемент», бетонирующий-цементирующий разрозненные проявления чахлого существа могучей личности в нечто единое стилистически и «идейно».

Ограничения, накладываемые работой и заботой о себе, постоянная слабость и пассивный образ жизни не позволяют Кафке перебраться через эти вполне объективные заграждения и горы.

Он обречен на аполитичность, асоциальность и тотальное одиночество запертого (замурованного) в лабиринте.

Вот откуда инаковость самоформирующегося текстуального мускуса, словесного пота, буквенной опарины, вязкой и вяжущей по руками и ногам.

Из-за чего читаешь «Дневники» медленнее, чем что-то другое — слишком уж густой оказывается уже не вязь даже, но бязь — плотная, неотделанная, лишённая прозрачности…

…потому что никогда не знаешь, что будет дальше.

Потому что не угадаешь откуда произрастает эта, никуда не ведущая и ни в чём (ни в ком) не заинтересованная имманентность — все эти внешние деформации под давлением внутренних причин.

Эти внезапно вспыхивающие проекции искажений, в том числе и геометрических, бытийственных, экзистенциальных, «половых» (многие же знают как туберкулез взгоняет лихорадку либидо), наконец, психологических.

Ибо полная оторванность от сермяги и вынужденная незаинтересованность в «слишком человеческом» позволяет Кафке претендовать на предельную объективность.

Этим этюды его, неожиданным образом, оказываются близкими (даже отчасти напоминают) заметки Лидии Гинзбург, схожим образом восстанавливающей подтексты поступков и слов по остаткам надводной (видимой) части чего-нибудь персонального айсберга.

Вот и Кафка, подобно Гинзбург, вскрывает «коробку передач», обнажая «проводки» и «зачищенные» «контакты», подспудную машинерию мерцательной аритмии существования. Вытаскивает наружу.

Правда, не на свет божий, но в баньку с пауками.

Совершенно особый человек, одержимый необъяснимыми подробностями и мелочами, которые внезапно становятся не только видимыми, но и жизненно важными.

Переходят из дня в день, накапливаются в могильниках извилин, прорываются наружу.

Я ещё не встречал дневников с записями, обрывающимися на запятой (это у Кафки не приём авангардной прозы — он важен тем, что не делает ничего специально; органика и хроника его поражения и есть его «профессия»).

Как и не встречал записей, не заканчивающихся одним днем, но продолженных после следующей даты.

И то, как одни и те же мысли бегают по кругу. Повторяются, закольцовываются, варьируются (одна запись от 19 июля 1910 года повторяется с постоянно разрастающимся изменениями шесть раз!).

А еще эти записки позволяют увидеть как из человека выходит жизнь, его тепло, его энергия. Сначала заканчивается театр, затем отношения с Фелицей и прочими девушками.

Потом в записях почти не остаётся быта, только литература, наброски и мысли о замыслах, которые Кафка уже даже не планирует, просто фиксирует, чтобы отвлечься от ужаса существования.

Потом и «литература» в нём как-то сдувается, заметки становятся всё короче и отрывочней, все менее прозрачными, похожими на бормотание.

Особенно очевиден контраст между черновиками писем, вплетаемыми в эти тетрадки: работа на стороннего человека (невесту, отца, доктора) всегда превращается в невнятную, неубедительную скороговорку.

Ведь лучше всего у Кафки получаются внутренние потоки, которые ни к кому не обращены. И никуда не стремятся.

 

Кафка в снегу

 

Ранее в рубрике «Из блогов»:

• Станислав Бескарвайный о романе Нила Стивенсона и Николь Галланд «Взлёт и падение ДОДО»

• Ольга Онойко. Музыкальная утопия

• Галина Юзефович о месседже в литературе

• Вадим Нестеров. «Не узнаю вас в гриме»

• Дмитрий Бавильский о записных книжках Юрия Олеши «Ни дня без строчки»

• Ольга Онойко. Аэлита и загадка уллы

• Галина Юзефович о том, почему нужно спорить о переводах

• Генри Лайон Олди о сборниках Чайны Мьевиля «В поисках Джейка» и «Три момента взрыва»

• Шамиль Идиатуллин о романе Андрея Жвалевского и Евгении Пастернак «Время всегда хорошее»

• Наталия Осояну о романе Ханну Райаниеми «Summerland» («Саммерленд»)

• Жанна Галиева о сериале «Пространство» и sci-fi-экранизациях

• Дмитрий Бавильский о сборнике рассказов Элис Манро «Тайна, не скрытая никем»

• Эльдар Сафин о понятии «условность» в литературе

• Шамиль Идиатуллин о книгах Романа Арбитмана

• Генри Лайон Олди о цикле Джеффа Вандермеера «Зона Икс»

• Дмитрий Бавильский о сборнике рассказов Юрия Мамлеева «Утопи мою голову» (1990)

• Константин Сонин. Одна победа Галины Юзефович

• Михаил Савеличев. Побег из гетто

• Шамиль Идиатуллин о романе Алексея Иванова «Золото бунта» («Вниз по реке теснин»)

• Галина Юзефович и Сергей Кузнецов. Нечего читать?

• Дмитрий Бавильский о сборнике рассказов Фрэнсиса Скотта Фицджеральда «Новые мелодии печальных оркестров» («Азбука», 2012)

• Роман Демидов о романе Адама Робертса «The Real-Town Murders»

• Генри Лайон Олди. Краткий обзор творчества Кристофера Мура

• Шамиль Идиатуллин о романе Василия Щепетнёва «Чёрная земля»

• Михаил Савеличев. Внешний блок счастья, или скучают ли киборги о совести

• Дмитрий Бавильский о сборнике рассказов и повестей Антонии С. Байетт «Призраки и художники»

• Василий Владимирский о рекламе и продвижении

• Генри Лайон Олди о романе Джеффа Вандермеера «Борн»

• Роман Демидов о книге Адама Робертса «Yellow Blue Tibia»

• Михаил Савеличев. Эвтаназия просвещения, или О безусловной пользе избыточного знания

• Ольга Журавская. Высокая литература. О романе Кадзуо Исигуро «Не отпускай меня»

• Станислав Бескаравайный о романе «Видоизмененный углерод» Ричард Морган

• Шамиль Идиатуллин о романе Евгения Филенко «Бумеранг на один бросок»

• Дмитрий Бавильский о «Золотом осле» Апулея в переводе Михаила Кузмина

• Персональные «книжные итоги» 2017 года Галины Юзефович

• Ася Михеева о романе Рассела Д. Джонса «Люди по эту сторону»

• Шамиль Идиатуллин о романе Дэна Симмонса «Террор»

• Виталий Каплан о романе Шамиля Идиатуллина «Город Брежнев». Мир, в котором душно

• Станислав Бескарвайный о романе Сергея Жарковского «Эта тварь неизвестной природы». Отличная форма и посредственное содержание

• Михаил Савеличев. Weird Fiction, или О пользе ярлыков

• Шамиль Идиатуллин о романе Дмитрия Быкова «ЖД»

• Дмитрий Бавильский об «Исповеди лунатика» Андрея Иванова

• Сергей Соболев о романе Владимира Соловьева «Евангелие от Соловьева»: «Если фантазируешь — ни в чем себя не ограничивай»

• Галина Юзефович о том, кто страдает от интернет-пиратства

• Дмитрий Бавильский о романе Уилки Коллинза «Лунный камень» в переводе Мариэтты Шагинян

• Михаил Савеличев. «Фонтаны рая» Артура Кларка

• Андрей Рубанов о романе Шамиля Идиатуллина «Город Брежнев»

• Противоречивые впечатления. Станислав Бескаравайный о романе Ярослава Гжендовича «Владыка ледяного сада. Ночной Странник»

• Дмитрий Бавильский о романе Михаила Гиголашвили «Тайный год»

• Swgold: Сага о кольце. О романе Р. Хайнлайна «Между планетами»

• Юлия Зонис о романе Яны Дубинянской «Свое время»

• Николай Желунов. Сжирают ли литературные конкурсы молодых авторов?

• Дмитрий Бавильский о воспоминаниях Ильи Эренбурга в 6 частях «Люди, годы, жизнь» 

• Михаил Сапитон о книге Александра Пиперски «Конструирование языков. От эсперанто до дотракийского»

• Станислав Бескаравайный о романе Вячеслава Рыбакова «На мохнатой спине»

• Екатерина Доброхотова-Майкова. Паровоз Стивенсона

• Наталия Осояну о романе Адриана Чайковски «Children of Time» («Дети времени»)

• Дмитрий Бавильский. «Высокий замок». Воспоминания Станислава Лема в переводе Евгения Вайсброта

• Swgold: Опус № 67. О романе Р. Хайнлайна «Красная планета»

• Станислав Бескаравайный о книге Алексея Иванова «Вилы»

• Наталия Осояну о романе Йена Макдональда «Новая Луна»

• Владимир Данихнов об антологии «Самая страшная книга 2016»

• Дмитрий Бавильский о романе Антонии Байетт «Детская книга» в переводе Татьяны Боровиковой

• Наталия Осояну о дилогии Кэтрин М. Валенте «Сказки сироты»

• Михаил Сапитон о романе Джонатана Литтелла «Благоволительницы»

• Swgold: Бомбардир из поднебесья. О романе Р.Хайнлайна «Космический кадет»

• Дмитрий Бавильский о сборнике «эпистолярных» новелл Джейн Остин «Любовь и дружба» 

• Юрий Поворозник. «Американские боги»: что нужно знать перед просмотром сериала

• Михаил Сапитон о романе Ханьи Янагихары «Маленькая жизнь»

• Сергей Соболев. Олаф Стэплдон как зеркало научной фантастики ХХ века

• Дмитрий Бавильский о романе Джейн Остин «Мэнсфилд-парк» в переводе Раисы Облонской

• Swgold: Первая юношеская. О романе Р.Хайнлайна «Ракетный корабль «Галилей»

• Маша Звездецкая. Совы не то, чем они кажутся. О романе Василия Мидянина «Повелители новостей»

• Swgold: Вселенная. Жизнь. Здравый смысл. О романе Р.Хайнлайна «Пасынки вселенной»

•  Дмитрий Бавильский о книге Антонии Байетт «Ангелы и насекомые»

•  Екатерина Доброхотова-Майкова. Почтовые лошади межгалактических трасс

Комментарии

Вверх