СПб, ст. метро "Елизаровская", пр. Обуховской Обороны, д.105
8(812) 412-34-78
Часы работы: ежедневно, кроме понедельника, с 10:00 до 18:00
Главная » Журнал «ПИТЕРBOOK» » Мнения » Спорная книга: Олег Лекманов, Михаил Свердлов, Илья Симановский, «Венедикт Ерофеев: посторонний»

Спорная книга: Олег Лекманов, Михаил Свердлов, Илья Симановский, «Венедикт Ерофеев: посторонний»

12:00 / 30.10.2018

Олег Лекма­нов, Михаил Свердлов, Илья Симановский. Венедикт Ерофеев: посторонний. Спорная книгаОлег Лекма­нов, Михаил Свердлов, Илья Симановский. Венедикт Ерофеев: посторонний
М.: Редакция Елены Шубиной. АСТ, 2018

Александр Генис в рецензии «Венедикт и Веничка» («Новая газета») говорит о структуре этой книги: «Помимо документальных материалов сюда попали и застольные разговоры, и литературные байки, и домашние сплетни, и случайные слухи. Чтобы разобраться с грудой сведений, авторы поставили четкую задачу: “Себе мы отвели роль отборщиков, тематических классификаторов, а также проверщиков всего на фактологическую точность. Также свою задачу мы видели в уловлении, подчеркивании и, по возможности, интерпретации противоречий между точками зрения мемуаристов”.

Каждая глава построена так, что сначала идет традиционная биография. Крупные этапы в жизни Венедикта Ерофеева: происхождение, место и обстоятельства рождения, учеба в университете, служба на кабельных работах, где была написана книга “Москва — Петушки”, все расширяющаяся слава, болезнь, смерть. <...>

Второй слой книги разительно отличается от первого, ибо посвящен глубокому филологическому анализу. Параллельно с биографическим идут главы о творчестве Ерофеева. Такое устройство книги позволяет разглядывать ее героя дважды: как автора и как авторского персонажа. А ведь две ипостаси слились в одного почти фольклорного Ерофеева, которого мы по привычке зовем фамильярно и любовно. Чтобы разделить Веничку с Венедиктом и объединить их вновь, нужна виртуозная работа биографов и литературоведов. На сложность этой процедуры намекают слова Беллы Ахмадулиной: “Так — не живут, не говорят, не пишут. Так может только один: Венедикт Ерофеев, это лишь его жизнь, равная стилю, его речь, всегда собственная, — его талант <…> "Свободный̆ человек!" — вот первая мысль об авторе повести, смело сделавшем ее героя своим соименником, но отнюдь не двойником”...»

О том, как устроено это биографическое исследование, пишет и Полина Рыжова в обзоре «10 главных книг осени» («The Village»): «Еще одна важная, приуроченная к юбилею литературоведческая книга — первая биография Венедикта Ерофеева. Трое литературоведов (а Симановского можно представить еще и как физика) создают объемный портрет писателя, основанный на мемуарах, воспоминаниях современников, архивах, а также пытаются отделить настоящую жизнь автора “Москвы-Петушков” от множества связанных с ней вымыслов и домыслов. Концепция нешаблонная: биографические главы о Ерофееве здесь перемежаются главами филологическими, новеллами о Веничке. Ерофеев и Веничка существуют в книге как бы параллельно, первый проживает свою жизнь, второй совершает символическое путешествие на электричке. Именно таким образом авторы, с одной стороны, аккуратно отделяют писателя от его художественного альтер эго, с другой — украшают рассказ о двух героях уже, кажется, навек спаянным веничко-ерофеевским мифом».

Евгений Лесин в рецензии «Я тоже хочу Тургенева и выпить» («Ex Libris НГ») пеняет, что реальная жизнь Ерофеева, в отличие от мифологизированной, дает исследователям не так уж много материала: «Биография предельно подробна, хотя жизнь героя как раз бедна на события. Учился в МГУ — выгнали. Учился во Владимире — выгнали. Учился в Орохове-Зуеве — выгнали. Учился в Коломне — выгнали. Жил там-сям, работал там-сям. Сочинил поэму, стал знаменит. Снова: жил там-сям, работал там-сям. Сочинил трагедию “Вальпургиева ночь, или Шаги Командора”, началась перестройка, опубликовали в СССР, пришла настоящая слава. Недолгая, но прижизненная. Или нет: прижизненная, но недолгая. Все.

Мало того, что жизнь Ерофеева скудна на события, так она еще чуть ли не вся состоит из мифов и легенд, создавал которые часто сам Венедикт Васильевич. Так что работу авторы проделали гигантскую...»

Игорь Кириенков в статье «10 фактов о Венедикте Ерофееве» («Esquire») предлагает другое объяснение этой событийной скудности: «Важнейшее, пожалуй, открытие — все-таки не секреты “Петушков”, а их создатель, который влегкую мог сделать академическую карьеру, но предпочел полчетвертинки на завтрак и укладывать кабель по всей стране. Выясняется, что жизненный проект Ерофеева — это ровно то, что антрополог Алексей Юрчак назвал “вненаходимостью”: осмысленное выпадение человека из регламентированной государством сферы. Постоянно выскальзывать, кутаться в складках империи Ерофееву помогала бутылка, принципиальная как будто безбытность и литература — главная его страсть, не утоленная сочинением поэмы про знаменитый теперь во всем мире маршрут...»

Егор Михайлов в обзоре «Пратчетт, Оруэлл и Ерофеев. Три книги о жизни писателей» («КоммерсантЪ-Сибирь») рассказывает, чем помимо этой биографической книги знамениты ее авторы: «За жизнеописание автора “Москвы — Петушков” взялись суперзвезды отечественного литературоведения — Олег Лекманов, Михаил Свердлов и примкнувший к ним журналист Илья Симановский. Лекманов вообще-то — специалист по первой половине XX века: его перу принадлежит ЖЗЛ Мандельштама, а вместе со Свердловым он написал лучшую русскую биографию Есенина и составил первое собрание сочинений Николая Олейникова, самого недооцененного советского поэта. Ерофеев, который родился в конце роковых тридцатых (Олейников уже погиб, Есенин покончил с собой, Мандельштам доживает последние недели) кажется в этом ряду лишним, посторонним. Но таким он и был: удивительный автор, в котором энциклопедическая образованность сочеталась с почти святой простотой, исключительная деликатность с мужицкой грубостью, христианское смирение — с пьяным бунтарством.

Лекманов сотоварищи в своей биографии пытаются раскрыть все эти грани личности Ерофеева. Они исследуют многочисленные (хотя и не всегда надежные) воспоминания современников, еще более ненадежные письма и заметки самого Ерофеева, ищут ключи в поэме “Москва — Петушки” — и в итоге получают масштабный и исчерпывающий портрет тихого гения Ерофеева, который выламывается из любых рамок, но при этом остается цельным и обманчиво понятным. Посторонним — и притом своим».

Михаил Визель в обзоре «5 книг недели. Выбор шеф-редактора» («Год литературы») рассуждает о категории «нормальности» приложительно к жизненному пути Ерофеева: «Кажется каким-то недоразумением, что из четырёх фамилий, стоящих на обложке, одна взята в кавычки. Потому что биография писателя — это всегда в большой степени автобиография, насыщенная его собственными текстами, включая такие, которые для печати не предназначались. Тем не менее в этой “расстановке знаков препинания” есть смысл. Не только потому, что жизненный путь Венедикта Ерофеева закончился 28 лет назад. Но в первую очередь потому, что три скрупулезных филолога пишут биографию человека с феноменальным языковым чутьем, но быть филологом отказавшегося категорически. И вообще — категорически, наотмашь отказывавшегося от всего, что можно было счесть “нормальным”: карьера, комфорт, любовь, в конце концов. Почему?! Как золотой медалист, сдавший первую сессию на филфаке МГУ на одни пятерки, стал бродягой и чуть ли не юродивым?

Именно в этом ученые мужи, люди совершенно другого склада, но полные уважения (не только академического) к своему герою, и пытаются разобраться, вооружившись научным аппаратом. То есть восстанавливая биографию Венедикта Ерофеева на основании многочисленных уже опубликованных интервью с близкими ему людьми и собственных бесед с ними. И параллельно — анализируя “Москву — Петушки” и соотнося каждый этап биографии Венедикта с путем Венички. Прием, спорный в научной работе, но беспроигрышный в художественной биографии. Особенно в такой биографии. Веничке, как мы помним, в конце пути ангелы втыкают шило в горло. Венедикт умирает от рака горла в неполные 52 года. И на этом их жизни наконец сливаются...»

Егор Михайлов в статье «Посторонним В: почему стоит читать биографию Венедикта Ерофеева» («Афиша-Daily») подчеркивает, что образ Венедикта Ерофеева в восприятии читателей расплывается раздваивается: «Самое интересное, что для того, чтобы собрать из всех элементов цельную личность Ерофеева, приходится разделить ее на две линии. Электропоезд идет сразу по двум путям, реальная жизнь Венедикта преломляется и превращается в литературную судьбу Венички (у Ерофеева вообще много имен, друзья и родственники называют его то Веней, то Веной, то Беном, то Ерофеем). А потом и наоборот: ангелы в поэме убивают Веничку, вонзив ему шило в самое горло, а двадцать лет спустя рак горла свел в могилу Венедикта — даже самые беспристрастные биографы не могут проигнорировать это почти мистическое совпадение.

Само слово “посторонний” из заглавия в тексте биографии проскальзывает лишь дважды. <...>

Но именно это слово точнее всего описывает парадоксальное место Ерофеева в русской литературе. Он оказался всюду посторонним, по собственной воле выпадающим из времени, тусовок и самой советской реальности — и при этом оказался своим: Ерофеев притягивал к себе людей. А “Москва — Петушки”, конечно, глубоко религиозный текст, вписанный сразу во множество литературных контекстов — но при этом, хотя и на поверхностном уровне, идеально ухватывающий эссенцию времени и места, в котором поэма была написана. Может, это потому, что и время, и пространство в нашей стране размазаны как масло по бутерброду. И все мы тут посторонние, только голубоглазый Ерофеев это понимал лучше».

И наконец Владислав Толстов в обзоре «Пишущие и рисующие: новые книги о писателях и художниках» («БайкалИНФОРМ») пытается найти в биографии объяснение культового статуса поэмы «Москва — Петушки»: «После чтения биографии Венедикта Ерофеева я некоторые вещи для себя понял. Прежде всего, своей беспримерной славой “Москва — Петушки” обязана московской интеллигентской тусовке начала 70-х, которая читала эту книгу как манифест, как откровение, как шедевр подпольной литературы. И ценность ее для многих не литературная, а ностальгическая — книга Ерофеева для многих остается одним из самых ярких читательских впечатлений юности. Во-вторых, “Москва — Петушки” породила целую лавину подобных текстов, стало модным описывать алкогольные трипы как форму высшего, поэтического воспарения духа. Все эти многочисленные подражания “Москве — Петушкам” сделаны слишком плохо, плоско, такие тексты к тому же легко писать, да и как человек малопьющий я в романтизации алкогольного опьянения ничего хорошего не вижу, уж извините. И в-третьих, после прочтения биографии Венедикта Ерофеева я не изменил своего отношения к его главному шедевру. Как только исчез исторический контекст, провалилась под землю советская власть, исчезло и обаяние ерофеевской поэмы — во всяком случае, сильно поблекло. Что, впрочем, произошло со многими другими “культовыми” текстами советской эпохи, сочиненных “супротив порядков”».

 

Ранее в рубрике «Спорная книга»:

• Саманта Швеблин, «Дистанция спасения»

• Селеста Инг, «И повсюду тлеют пожары»

• Владимир Сорокин, «Белый квадрат»

• Алиса Ганиева, «Оскорблённые чувства»

• Леонид Юзефович, «Маяк на Хийумаа»

• Юваль Ной Харари, «Homo Deus: Краткая история будущего»

• Станислав Дробышевский, «Байки из грота. 50 историй из жизни древних людей»

• Лалин Полл, «Пчелы»

• Евгений Гришковец, «Театр отчаяния. Отчаянный театр»

• Евгения Некрасова, «Калечина-Малечина»

• Анна Немзер, «Раунд: Оптический роман»

• Григорий Служитель, «Дни Савелия»

• Ксения Букша, «Открывается внутрь»

• Денис Горелов, «Родина слоников»

• Стивен Кинг, Ричард Чизмар, «Гвенди и ее шкатулка»

• Хлоя Бенджамин, «Бессмертники»

• Александр Архангельский, «Бюро проверки»

• Стивен Фрай, «Миф. Греческие мифы в пересказе»

• Рута Ванагайте, Эфраим Зурофф, «Свои»

• Джордж Сондерс, «Линкольн в бардо»

• Алексей Сальников, «Отдел»

• Олег Зоберн, «Автобиография Иисуса Христа»

• Гузель Яхина, «Дети мои»

• Евгений Эдин, «Дом, в котором могут жить лошади»

• Владимир Данихнов, «Тварь размером с колесо обозрения»

• Сергей Зотов, Дильшат Харман, Михаил Майзульс, «Страдающее Средневековье»

• Филип Пулман, «Книга Пыли. Прекрасная дикарка»

• Наринэ Абгарян, «Дальше жить»

• Лора Томпсон, «Представьте 6 девочек»

• Инухико Ёмота, «Теория каваии»

• Июнь Ли, «Добрее одиночества»

• Алексей Иванов, «Тобол. Мало избранных»

• Ханья Янагихара, «Люди среди деревьев»

• Борис Акунин, «Не прощаюсь»

• Энди Вейер, «Артемида»

• Антон Долин, «Оттенки русского»

• Дэн Браун, «Происхождение»

• Гарольд Блум, «Западный канон»

• Мария Степанова, «Памяти памяти»

• Джонатан Сафран Фоер, «Вот я»

• Сергей Шаргунов, «Валентин Катаев. Погоня за вечной весной»

• Александра Николаенко, «Убить Бобрыкина»

• Эмма Клайн, «Девочки»

• Павел Басинский, «Посмотрите на меня»

• Андрей Геласимов, «Роза ветров»

• Михаил Зыгарь, «Империя должна умереть»

• Яна Вагнер, «Кто не спрятался»

• Алексей Сальников, «Петровы в гриппе и вокруг него»

• Ольга Славникова, «Прыжок в длину»

• Тим Скоренко, «Изобретено в России»

• Сергей Кузнецов, «Учитель Дымов»

• Виктор Пелевин, «iPhuck 10»

• Ксения Букша, «Рамка»

• Герман Кох, «Уважаемый господин М.»

• Дмитрий Быков, «Июнь»

• Эдуард Веркин, «ЧЯП»

• Антон Понизовский, «Принц инкогнито»

• Джонатан Коу, «Карлики смерти»

• Станислав Дробышевский, «Достающее звено»

• Джулиан Феллоуз, «Белгравия»

• Мария Галина, «Не оглядываясь»

• Амос Оз, «Иуда»

• А. С. Байетт, «Чудеса и фантазии»

• Дмитрий Глуховский, «Текст»

• Майкл Шейбон, «Лунный свет»

• Сборник «В Питере жить», составители Наталия Соколовская и Елена Шубина

• Владимир Медведев, «Заххок»

• Ю Несбе, «Жажда»

• Анна Козлова, «F20»

• Хелен Макдональд, «Я» — значит «ястреб»

• Герман Садулаев, «Иван Ауслендер: роман на пальмовых листьях»

• Галина Юзефович. «Удивительные приключения рыбы-лоцмана»

• Лев Данилкин. «Ленин: Пантократор солнечных пылинок»

• Юрий Коваль, «Три повести о Васе Куролесове»

• Андрей Рубанов, «Патриот»

• Шамиль Идиатуллин, «Город Брежнев»

• Фигль-Мигль, «Эта страна»

• Алексей Иванов, «Тобол. Много званых»

• Владимир Сорокин, «Манарага»

• Елена Чижова, «Китаист»

Комментарии

Вверх