СПб, ст. метро "Елизаровская", пр. Обуховской Обороны, д.105
8(812) 412-34-78
Часы работы: ежедневно, кроме понедельника, с 10:00 до 18:00
Главная » Журнал «ПИТЕРBOOK» » Интервью » Андрей Балабуха: «Писатель – тот, кто пишет»

Андрей Балабуха: «Писатель – тот, кто пишет»

12:00 / 10.02.2009
Василий Владимирский

Андрей Балабуха. Интервью 2009— Андрей Дмитриевич, ваша повесть «Распечатыватель сосудов, или На Моисеевом пути» вышла в 1991 году, а следующее прозаическое произведение, рассказ «Спасти Спасителя» — в конце 2008-го. В чем причина такого перерыва?

— Один из моих любимых тезисов: писатель — тот, кто пишет; а что он пишет в тот или иной момент — его личное дело. «Распечатыватель…» — первая часть второй книги цикла «Рай без радости» (начатого «Нептуновой арфой»). Вторая — «Баллады Биармии» — была полностью продумана уже тогда, но в то время спроса на отечественную фантастику не было. И я с легкой душой занялся другим: критикой, редактурой, переводами. Последним очень доволен. В этом смысле мне вообще повезло: на грани шестидесятых-семидесятых, когда публиковать НФ в нашем великом и могучем было невероятно трудно, особенно в Ленинграде, мой старший коллега и отчасти учитель, тогдашний председатель нашей секции Евгений Павлович Брандис, совратил меня заняться критикой. Для заработка. Вскоре выяснилось, что заработок по тем временам был никакой. Зато занятие чрезвычайно увлекательное. В начале девяностых Михаил Ахманов точно так же совратил меня заняться переводами. Не скажу, что я на этом хорошо заработал. Но переводил Альфреда Э.Ван-Вогта, Роберта Э.Хайнлайна, Клиффорда Саймака, Джеймса Болларда, Алгиса Будриса, Луи л`Амура… И получил от этого огромное удовольствие. Не говоря уже о том, что перевод — лучшая из известных мне школ для прозаика. Может, я и подзапоздал в нее поступить, но что отучился — не жалею. За эти же годы я выпустил шесть книг стихов, с наслаждением вернувшись к поэзии, с коей в отроческие годы и начинал. Два года я отдал редакторской работе над четырехтомной «Всемирной историей войн» — и сейчас вспоминаю это время с превеликой радостью. Два года я сотрудничал с журналом «Наш следопыт», где научился писать научно-художественные очерки, к чему меня всегда тянуло, но руки как-то не доходили. Впоследствии из этих очерков выросли две книги: «Когда врут учебники истории» и «Замки и крепости Санкт-Петербурга и окрестностей» (правда, оба названия, увы, издательские, а не родные). В итоге я никоим образом не считаю, что годы между «Распечатывателем…» и «Спасением Спасителя» потрачены впустую. Кстати, «Спасение…» — в сущности говоря, пролог к третьей книге «Рая без радости» (она будет называться «Чакра Ашоки»). Найду ли я сам издателя или издатель найдет меня, но когда-нибудь обе эти фантастических книги будут дописаны и увидят свет. А когда? Я не гадалка.

— Вы много работали как литературный критик, следите за этим процессом, участвуете в работе жюри конкурса «Фанткритик»… Какие слабые и сильные стороны у современной отечественной фанткритики?

— Не могу сказать, что я пристально и уж тем более дотошно слежу за нынешней критикой фантастики. И потому оценивать ее состояние в целом, пожалуй, не рискну. Скажу лишь две вещи.

Отрадно, что в последние годы стали появляться книги, посвященные фантастике. Правда, чаще не столько самому жанру, сколько творчеству тех или иных писателей. О братьях Стругацких, о супругах Дяченко… Да и моя книга о Михаиле Ахманове в том же ряду. Но, грешным делом, я не могу представить себе человека, который без несварения мозгов осилит том, вышедший из-под пера Анта Скаландиса. Иное дело — книги Всеволода Ревича, Кира Булычева, Геннадия Прашкевича. И не потому, что они — писатели моего поколения. Просто это живые книги, и даже если с автором хочется поспорить или поругаться, читаешь-то все равно с интересом и удовольствием. Да и среди критиков следующего поколения есть не менее интересные. К сожалению, рукопись Михаила Шавшина пока еще не стала следующей книгой о Стругацких, но надеюсь, когда-нибудь станет, и буду этому чрезвычайно рад. А вот что проблемных книг о фантастике практически нет (по крайней мере, мне таковые не попадались) — безумно жаль. И работы, подобные первушинскому исследованию марсианской темы в фантастике, к примеру, лакуну никоим образом не закрывают, как бы ни были хороши сами по себе.

Что касается оперативной критики, здесь ситуация тоже не из самых веселых. Есть отдельные рецензии, но как правило, не аналитические, а либо рекламные, либо антирекламные. Не говорю, что только такие, однако отдельные отрадные исключения, попадавшиеся мне на глаза, ситуации в целом не исправляют.

— Много лет в Питере действует ваша Литературная студия, через которую прошла не одна сотня претендентов на высокое звание писателя. С 2005 года вы с Михаилом Ахмановым ведете курсы «Литератор». Многих ли пушкиных и гоголей, брэдбери и хайнлайнов удалось за это время выпестовать?

— Во-первых, вы сильно переоцениваете ситуацию. Через Студию прошло, может быть, чуть больше полусотни человек. На курсах, о которых вы говорите, я веду только творческую мастерскую и не могу претендовать на роль некоего лидера на пару с Михаилом Ахмановым. А во-вторых, скажите, пожалуйста, много ли архимедов, резерфордов, шампольонов и менделеевых выпустил за тот же самый срок, скажем, наш питерский университет? Сильно подозреваю, что даже пальцев одной руки окажется для подсчета слишком много. Задача любого учебного заведения — не являть миру гениев, а давать людям некоторые знания, общую культуру, что не только не менее, а может быть, более значимо, нежели знания прикладные, и, наконец, воспитывать культуру мышления. Ну, а о том, насколько мы с Леонидом Смирновым на Студии или преподаватели на курсах «Литератор» с этой задачей справляются, спрашивайте не у меня, а у студийцев и курсантов.

— Вы занимаете должность председателя секции фантастической и научно-художественной литературы Союза писателей Санкт-Петербурга. Дает ли вам что-то эта административная должность? И вообще — зачем писателю, тем более работающему в популярном, востребованном коммерческом жанре, все эти союзы?

— Что касается секции, то в ее жизни я участвую практически с момента создания, с 1961 года. За это время я сменил четырех жен. А вот секция в моей жизни одна. По сути, это моя семья. Ее первым председателем был Геннадий Самойлович Гор. Потом — Лев Васильевич Успенский. Ему на смену пришел Евгений Павлович Брандис. Затем председательствовали Александр Иванович Шалимов, Александр Александрович Щербаков, Борис Владимирович Романовский. Все они были старше меня, у всех у них я чему-то учился... Теперь пришел черед отдавать долг. Вот и отдаю. С удовольствием. Мне лично это председательство, кроме затрат времени и усилий, не дает ничего. Если не считать морального удовлетворения. Но разве не оно и есть самое главное?

А что касается творческих союзов, то ответ на ваш вопрос кроется в самой непременности их существования во всех странах. Простите, но «…если звезды зажигаются…» Людям нужны принадлежность к цеху, творческое общение, наконец, просто общение — человеческое, не только в кругу друзей детства. И слава Богу, что так.

— Одно из главных ваших детищ — Беляевская премия. Высок ли ее авторитет за пределами Санкт-Петербурга?

— Вот уж что меня меньше всего интересует. Давным-давно родилась максима: «Делай что должно, и будь что будет». Вот мы, то бишь Оргкомитет Беляевской премии, и делаем. А об авторитете пускай другие судят. Но пока я жив, делать буду. А не буду жив — не сомневаюсь — продолжат другие. Тот же Антон Первушин. Думая не об авторитете, не о престиже, а о том, чтобы среди ежегодно номинируемых книг отметить воистину достойные. Да, достойные с точки зрения Жюри, решения которого могут представляться кому-то не бесспорными. Так что же: Жюри имеет право на свое мнение, а несогласные с его оценками могут организовать собственную премию. Хуже от этого никому не будет, только лучше.

Подписаться на автора
Комментарии

Вверх