СПб, ст. метро "Елизаровская", пр. Обуховской Обороны, д.105
8(812) 412-34-78
Часы работы: ежедневно, кроме понедельника, с 10:00 до 18:00
Главная » Журнал «ПИТЕРBOOK» » Читальный зал » Антон Первушин. Юрий Гагарин: Один полет и вся жизнь. Полная биография первого космонавта планеты Земля

Антон Первушин. Юрий Гагарин: Один полет и вся жизнь. Полная биография первого космонавта планеты Земля

12:00 / 15.05.2017

Антон Первушин. Юрий Гагарин: Один полет и вся жизнь. Полная биография первого космонавта планеты ЗемляАнтон Первушин. Юрий Гагарин: Один полет и вся жизнь. Полная биография первого космонавта планеты Земля
СПб: Пальмира, 2017

От издательства: Масштабное исследование жизни и подвига первого космонавта планеты Юрия Гагарина и история советского ракетостроения.

Автор более 10 лет кропотливо изучал историю советской и российской космонавтики и, конечно, ее главного героя – Юрия Гагарина. Исследования рассекреченных документов и воспоминаний очевидцев, использование множества источников, сравнение советской и американской стратегии развития космонавтики позволили Первушину показать наиболее полную из возможных реконструкцию жизни народного героя, ведь только так можно по-настоящему разобраться, что Гагарин сделал для страны, мира и каждого из нас, приоткрыть тайны отечественной космонавтики, рассмотреть разнообразные подходы к исследованию Вселенной и роли в них человека – как абстрактного, так и конкретного героя космоса. 

Часть первая

ПРОСТАЯ СОВЕТСКАЯ СЕМЬЯ

Глава третья

Звёздный мальчик

Знаменитый советский журналист и популяризатор Ярослав Кириллович Голованов в статье «Размышления над попытками приукрасить историю» (журнал «Огонек», 1989, № 10) предостерегал коллег от примитивизации образов людей, связанных с космонавтикой. Причем зачастую такая примитивизация появляется из лучших побуждений, когда биографы стремятся «исправить» тот или иной исторический образ, избегая упоминаний поступков или высказываний, которые «противоречат» сложившемуся стереотипу. Кроме того, велик соблазн выпятить какие-то моменты биографий в ущерб другим, чтобы подчеркнуть некую предопределенность жизненных событий. В качестве примера Голованов приводил случай с интервью, которое дала ему Мария Николаева, мать главного конструктора ракетно-космической техники Сергея Павловича Королёва. Вспоминая детство своего сына, она упомянула о сказках, которые рассказывала ему вечерами, и среди них, как подсказал ей сам Голованов, была, конечно, сказка о ковре-самолете. И всё бы ничего, но только история о маленьком Серёже, которого очаровала волшебная идея ковра-самолета и который благодаря ей мечтал стать авиационным конструктором, сделалась распространенным штампом, тиражируемым из публикации в публикацию.

Оба публицистических способа примитивизации образа применялись и к Юрию Гагарину, однако возникала проблема: в отличие от главного конструктора он не имел каких-либо выдающихся заслуг до исторического полета на орбиту, поэтому почти сразу возник пропагандистский миф, согласно которому первый космонавт всегда и во всём был первым, а в чем-то даже исключительным, что и предопределило выбор руководства, доверившего ему столь ответственную миссию. Со временем этот образ «первого из первых», «лучшего из лучших» пополнился соответствующими признаниями очевидцев, которые вольно или невольно корректировали свои воспоминания, сообразуясь с заданным пропагандой эталоном, причем уникальность Юрия Алексеевича прослеживалась чуть ли не с младенчества. На выходе вырисовывался парадокс: семья у Гагарина была «обыкновенной», «рядовой», а сам он получался каким-то «уникумом». Впрочем, в рамках советской идеологии никакого парадокса не усматривали: ясно же, что только при власти коммунистов простой крестьянский сын получал возможность выбиться в люди, развив свои скрытые таланты, поэтому Гагарин — не исключение, а общее правило.

Вообще говоря, детство и юность первого космонавта в советские времена изучались чуть ли не лучше его взрослой и послеполетной жизни. С одной стороны, там не было «подводных камней» (точнее, они были, но их научились ловко обходить), с другой — через рассказ о детстве проще популяризировать исторический образ среди молодежи. Например, сколько советских художественных фильмов о Гагарине вы можете назвать?.. Подумайте! «Укрощение огня» (1972)? Уверены? Вы удивитесь, но там нет Гагарина — там есть некий летчик, которого другие персонажи упорно называют «надеждой всего прогрессивного человечества». И что? И всё? На самом деле один советский художественный фильм о Гагарине всё же был. В апреле 1977 года в прокат вышла полнометражная кинолента режиссера Бориса Алексеевича Григорьева «Так начиналась легенда», в которой, как легко догадаться, рассказывается о клушинском периоде жизни Юрия Алексеевича. В фильме добавлено много «отсебятины», однако он более или менее полно представляет зрителю элементы «канонизированной» биографии Гагарина, к чему мы еще вернемся. Особенно хорош, конечно, юный Олег Орлов, исполнитель главной роли,— твердое волевое выражение лица и при этом яркая запоминающаяся улыбка. Вообще говоря, «легенда» имеет как минимум три варианта. Первый вариант принадлежит самому Гагарину, точнее — литературным обработчикам, журналистам Николаю Николаевичу Денисову и Сергею Александровичу Борзенко, создавшим на основе послеполетных интервью Юрия Алексеевича книгу «Дорога в космос» (1961, 1963, 1969, 1978, 1981, 1984). В ней, разумеется, активно педалируется идея особого вклада Коммунистической партии и советского правительства в судьбу семьи Гагариных. «Мои родители, — сообщает космонавт в первом же абзаце, — простые русские люди, которым Великая Октябрьская социалистическая революция, как и всему нашему народу, открыла широкий и прямой путь в жизни». В остальном книга достаточно безобидна и хорошо согласуется с фактами, оглашенными позднее. Юрия Алексеевича попросили изложить свою биографию, делая упор на самые яркие воспоминания, включая те, которые можно было бы прямо увязать с его космическим подвигом, и он сделал это легко, без фактологической избыточности, подтвердив на контекстуальном уровне свою личную скромность. Этот вариант «легенды» идеально преобразовывался в детскую адаптацию, которая появилась в виде небольшой иллюстрированной книги для подростков «Вижу Землю...» (1968, 1971, 1976); литературными обработчиками указаны В. Ардатовский и В. Михайлов.

Второй вариант «легенды» воплощен в опубликованных мемуарах ближайших родственников Гагарина. Старший брат космонавта, Валентин Алексеевич, при участии литературного обработчика Валентина Ивановича Сафонова написал обширный том «Мой брат Юрий» (1972, 1979, 1982, 1984, 1986, 1988, 2002), в котором несомненная правда причудливо перемешивается с откровенным вымыслом. Мать космонавта, Анна Тимофеевна, при участии литературного обработчика Татьяны Копыловой создала очень интересную книгу, изданную под названиями «Слова о сыне» (1983, 1985, 1986), «Память сердца» (1985, 1986) и «Юрий Гагарин. Глазами матери» (2011); там приводится множество ценных деталей, дополняющих и даже заметно меняющих известную по другим источникам биографию Юрия Алексеевича. В этих текстах наметилась линия к идеализации личности космонавта с уклоном в его исключительность, особость, инаковость, которая проявлялась чуть ли не с младенчества. Пошла в ход мемуарная селекция, о которой рассказывал Ярослав Голованов: когда из всех многочисленных фактов биографии отбираются для озвучивания преимущественно те, которые «работают» на заранее известный результат. В качестве примера приведу фрагмент из книги «Мой брат Юрий» (цитирую по изданию 1988 года):

«— Смотрите,— торжественно сказал дядя Павел.— Запрокиньте головы и смотрите в небо.

Мы подвинулись к окошку, послушно подняли головы вверх. Юра первый, кажется, догадался, зачем привел нас сюда дядька.

— Ага, звезды какие крупные. По кулаку.

— Точно, Юрок. А Млечный Путь видите? Млечный Путь наблюдаешь, Валентин?

— Ну, вижу.

Голос у дяди стал по-мальчишески звонким, и это удивило меня.

— Вот там, ребята, и скопились все другие миры. Там много солнц, много планет, и каждая ходит по своему кругу. Есть среди тех планет и такие, как наша.

— Может, кто-нибудь оттуда сейчас на нас смотрит, — предположил Юра.

Дядька отозвался с пылом:

— Конечно, смотрят. Им же интересно узнать, как мы тут, на Земле, живем и есть ли мы вообще.

Холод пробрал меня до пяток: босиком, в одной ситцевой рубашонке пустился я в эту прогулку. Юра и вовсе: штанишки по колено...

— Эх, дядь Павел, — укорил я. — Млечный Путь и с нашего сеновала хорошо виден. Зачем мы сюда-то тащились?

— Чудак ты, Валентин,— не сразу откликнулся дядька, и голос его потускнел, упал.— С сеновала мы посмотрели бы на него, поговорили — и всё. И забыли бы о нем. А теперь он на всю жизнь в твою душу западет.

Юра выдернул свою руку из моей.

— Ты чего? — спросил я. Он не ответил, но мне и так понятно: обиделся за дядьку. Мне и самому неловко стало: не подумав, с бухты- барахты взял да и сказанул глупость, но как ее, эту глупость, поправить, сразу я не сообразил.

 Я ушел разочарованный: и звезды мелковаты, и душа спокойна. Юра, знаю, тоже несколько раз бегал туда по ночам — и один (представляю, скольких страхов ему это стоило!), и с товарищами».

Речь в этом фрагменте идет об одной из множества импровизированных лекций, которые Павел Иванович Гагарин, брат отца космонавта, прочитал для своих юных племянников еще до войны. Бросается в глаза откровенная литературность текста: хотя Валентин Гагарин был к описываемому периоду (весна 1941 года) вполне зрелым пятнадцатилетним подростком, вряд ли он запомнил всё настолько детально, вплоть до того, как менялся голос дяди. Конечно, в подобном подходе к биографии нет ничего плохого, но, как мы видим, с его помощью создается и фиксируется определенный образ, в угоду которому Валентин Алексеевич даже приносит в жертву собственную репутацию. Подобных тихих жертв будет еще много.

Третий вариант «легенды» сформулировали советские прозаики 1970-х годов, взявшиеся романтизировать образ космонавта с учетом воспоминаний его родственников и современников. Поскольку никаких особенно новых фактов они не приводили, покровы не срывали, а особенно сильно фантазировать им не дозволялось, то в ход пошел очередной литературно-публицистический прием — поэтизация детского бытия Гагарина на основе «почвеннической» эстетики. Пытливый жизнерадостный паренек рос в окружении дивной природы Смоленщины, на русской земле, которая поражает своими просторами и осенена славной историей, впитывал любовь к родине и народу через патриархальный быт, корни которого уходят в седую мудрую древность... ну и так далее. Чтобы как-то оправдать тиражирование патриотических «словомельниц», в которых мало-мальски ценное содержание терялось за нагромождением отвлеченных описаний и эпитетов в превосходной степени, такие биографии космонавта официально относили к жанровому направлению «документальная повесть», которая вроде бы ни к чему автора не обязывает, кроме простого следования общеизвестным фактам и убедительной демонстрации собственного литературного дарования.

Наиболее полно используемый прием проявился в работах вышеупомянутой Лидии Обуховой: «Звёздный сын Земли» (журнал «Пионер», 1972, № 3–7), «Любимец века» (1972, 1977, 1979, 1983), «Вначале была Земля...» (1973), «Звёздный сын Земли» (1974) и «Как мальчик стал космонавтом» (1984, 1987). В предисловии к первой работе Обухова глубокомысленно сообщает: «Космос, конечно,— вещь великая, но еще важнее для нас что-то узнать о человеческой душе. О самом Юрии Гагарине. О том, каким он остался в памяти людей. Попробуем, не теряя ощущения достоверности, закинуть лбы и увидеть высокое». Намерение в целом правильное, однако получалось, что образ Гагарина в этих текстах с закинутыми лбами терял индивидуальность, становясь своего рода воплощением «духа родной земли», практически — персонажем русского языческого эпоса, которых так любили изображать советские «почвенники». При чтении возникает даже некоторая неловкость, что отметил Ярослав Голованов в предисловии к «Любимцу века», вроде бы и не осуждая автора: «О жизни Юрия Алексеевича Гагарина написано немало. Тем труднее было Лидии Обуховой найти не только новые, неизвестные читателям факты его жизни, но определить сам тон этого документального повествования. Путь выбран единственно правильный: полный отказ от исключительности образа героя. Обаяние этого образа уходит корнями своими в неподдельную народность его, в его демократизм в самом высоком смысле этого слова. И потому уместны в этой книге рядом с фактами — молва, рядом с документом — легенда. Правда и вымысел здесь одинаково красноречивы».

Помимо Лидии Обуховой, стоит упомянуть и других прозаиков, занимавшихся поэтизацией юности Гагарина. Нечто похожее можно найти в книгах Марии Ефимовны Залюбовской «Знаете, каким он парнем был» (1977), «Сын Земли и звезд» (1980, 1984); в детских книгах Виктора Владимировича Синицына «Первый космонавт» (1979, 1981) и Юрия Марковича Нагибина «Рассказы о Гагарине» (1971, 1974, 1978, 1979, 1986, 1988, 2010, 2011, 2014), «Маленькие рассказы о большой судьбе» (1976, 1989). Кстати, именно Нагибин был автором сценария фильма «Так начиналась легенда».

В новейшее время о клушинском периоде жизни космонавта пишут сжато и поверхностно, как будто там не было ничего интересного. Лев Александрович Данилкин в увесистой книге «Юрий Гагарин» (2011), выпущенной в престижной серии «Жизнь замечательных людей» к 50-летию первого космического полета, замечает: «Гагарина-ребенка — то есть в совсем нежном возрасте — не так уж легко себе представить. Во время войны Клушино было фактически стерто с лица земли, так что про первые семь, довоенных, лет гагаринского детства мало что известно: посторонних свидетелей не осталось, а сами Гагарины в своих книгах не сумели выстроить живую — как в гайдаровских повестях — картину детства Юрия. Соответствующая иконография тоже практически отсутствует; вообще, почему-то советская пропаганда не сочла нужным разыграть тему „маленького Гагарина“ и позаботиться о составлении сборника нравоучительных историй о детстве космонавта с расчетом задать эталон поведения для юных граждан». Здесь Данилкин глубоко не прав, ведь перечисленные выше работы, включая кинофильм, вполне отвечали задачам создания «картиныдетства» и «соответствующей иконографии». Однако проблема совсем в другом: жизнеописания маленьких детей до тех пор, пока они сами не начнут писать и тем самым проявляться как формирующиеся личности, не отличаются разнообразием, а потому не имеют особого смысла. Куда продуктивнее говорить о времени, которое дети не выбирают, появляясь на 33 свет, но которое прямо или опосредованно влияет на их дальнейший выбор. В отношении Гагарина такая работа не была проделана, словно его село находилось не на отшибе даже, а в межпланетном вакууме. И это легко объяснимо: время действительно было неоднозначное, и в 1970-е годы советские публицисты о нем предпочитали не вспоминать. Но мы-то с вами живем в другую эпоху, посему попытаемся здесь и в следующих главах вчерне заполнить пробел, вернув биографию первого космонавта в исторический контекст.

Начнем с общеизвестных фактов. Юрий Алексеевич Гагарин родился 9 марта 1934 года. Иногда можно встретить утверждение, будто бы на самом деле дату его рождения следует отмечать на сутки раньше, но Алексей Иванович записал сына на более позднее время, поскольку не хотел, чтобы тот мучился, всю жизнь совмещая свой личный праздник с Международным женским днем. Версия ничем не подтверждена, поэтому остается на совести ее распространителей.

Вопреки сложившимся представлениям, родился Гагарин не в селе Клушино, а в районном центре Гжатске. За подробностями тут имеет смысл обратиться к воспоминаниям матери Анны Тимофеевны:

«В начале марта 1934 года отвез меня Алексей Иванович в родильный дом в Гжатск. Акушерка пошутила:

— Ну, раз к женскому дню ждем, значит, будет девочка.

Но прошел день восьмого марта, наступила ночь. Я-то ждала сыночка, даже имя ему заранее определили — Юрочка. Вот он и родился. Привез меня Алексей Иванович домой, развернули мы мальчишечку. Он лежал такой складненький, крепенький, аж пеленать его не хотелось».

В семье, как мы помним, уже было двое детей: сын Валентин Алексеевич, родившийся в 1925 году, и дочь Зоя, появившаяся на свет в 1927-м. То есть к рождению Юры старшие дети успели обрести относительную самостоятельность, поэтому могли помогать в уходе за младенцем. Сначала, впрочем, Гагарины, занятые на работах в колхозе, пригласили нянчиться соседскую старушку по имени Татьяна, но та оказалась настолько дряхлой, что не могла адекватно следить за ребенком: уронила трехмесячного Юру с колен, зимой напоила ледяной водой. Поэтому само собой получилось, что нянькой стала Зоя. Много позже она вспоминала: «Каждый день мне нужно было носить его на кормление маме в колхоз. А он в детстве толстенный был, и почему-то мне удобнее было тащить его ногами кверху. Готовила его уже тогда к космосу». Кстати, практически эталонный образец мемуарной селекции!

Чем же был знаменателен 1934 год? В книге «Юрий Гагарин» (1987), подготовленной в серии «Жизнь замечательных людей» к 25-летнему юбилею первого космического полета, ее автор Виктор Александрович Степанов пытается описать тот год, но делает это в духе советской пропаганды, то есть отмечает явные народные достижения, игнорируя проблемы и глубинные, прямо-таки тектонические, изменения в государственной политике. Степанов пишет: «Но что же это была за весна 1934 года? Ее по праву можно назвать весной героев». Далее он перечисляет «героические» события: XVII съезд ВКП(б); планы по строительству Уральского и Краматорского заводов тяжелого машиностроения, Уральского вагоностроительного и Челябинского тракторного заводов, «Азовстали» и «Запорожстали», Беломорско-Балтийского канала; предпосылки к возникновению «стахановского» движения; публикация письма клушинских колхозников в гжатской газете «За коллективизацию»: «К весеннему севу мы готовы...» Непосредственно 9 марта, в день когда родился Гагарин, напоминает Степанов, весь советский народ напряженно следил за полярной эпопеей спасения участников экспедиции на ледокольном пароходе «Челюскин». И среди спасателей был Николай Петрович Каманин, назначенный командиром смешанного летного отряда. Он лично совершит девять посадок на льдину, вывезет тридцать четыре челюскинца, за что в апреле станет одним из первых Героев Советского Союза. Отвечая на вопросы корреспондента «Правды», Каманин скажет: «Ничего особенного мы не сделали. Мы только выполнили приказ партии и правительства. И легче нам было его выполнить потому, что за собою мы всё время чувствовали вас, тысячи советских людей, всю нашу огромную страну». Знакомый стиль, не так ли? Через двадцать пять лет Каманин будет руководить отбором и подготовкой отряда летчиков-космонавтов.

Не меньшее внимание Степанов уделил положению ракетостроения и теоретической космонавтики. В журнале «Вокруг света» опубликована статья «За атмосферу», написанная основоположником Константином Эдуардовичем Циолковским и посвященная аспектам межпланетного полета на «реактивном приборе». В это же время молодой авиаконструктор, планерист и ракетчик-энтузиаст Сергей Павлович Королёв готовится к 1-й Всесоюзной конференции по изучению стратосферы, назначенной в Ленинграде на начало апреля. Его доклад отличался от многих аналогичных деловым подходом и критикой изобретательских прожектов, которых в связи с растущей популярностью темы развелось невиданное количество.

Таким незамысловатым способом биограф Гагарина давал понять читателю, что тот родился в героическое время среди героического народа, что его подвиг по факту готовился заранее, а судьба некоторым образом была предопределена. Ну и, конечно, про съезд — куда ж без него? В действительности, как водится, жизнь и триумф Юрия Алексеевича предопределили (рассуждая в категориях советского фатализма) совсем другие события.

Если говорить о 1934 годе, то прежде всего стоило бы упомянуть, что это был год торжества гитлеровцев: после смерти рейхспрезидента Пауля фон Гинденбурга Национал-социалистическая немецкая рабочая партия (NSDAP) захватила всю полноту власти в Германии, а Адольф Гитлер получил диктаторские полномочия. После этого новая мировая война стала практически неизбежной, ведь пересмотр условий Версальского мирного договора, заключенного в 1919 году, был одним из стратегических приоритетов нацистов. Установив тотальный политический контроль, гитлеровцы бодро взялись и за реформирование армии. Одним из экзотических направлений, которыми занимался в то время вермахт, были ракеты, и на артиллерийском полигоне Куммерсдорф, в пригороде Берлина, над их разработкой трудилась группа, которую возглавлял талантливый конструктор Вернер фон Браун, мечтавший о межпланетных перелетах. Кстати, в июне 1934 года он защитил диссертацию, став самым молодым доктором наук в Германии, а в декабре его группа успешно запустила две баллистические ракеты «А-2», что стало по-настоящему серьезным шагом к созданию летательных аппаратов, способных развить космическую скорость. С позиций анализа реальной истории космонавтики запуск этих двух ракет имел куда большее значение для судьбы Юрия Гагарина, чем статья Циолковского и доклад Королёва, но, конечно, советские биографы не могли проводить подобные сравнения.

В Советском Союзе тоже начала укрепляться диктатура. В сельском хозяйстве завершилась коллективизация, были окончательно ликвидированы капиталистические формы хозяйства. Взят курс на быструю индустриализацию. В июле для борьбы с «вредителями» 36 образован Народный комиссариат внутренних дел СССР (НКВД). Созданное тем же постановлением Особое совещание при НКВД получило право на внесудебное вынесение приговоров — вплоть до пяти лет лагерей. Заметно ужесточилось наказание за «государственные» преступления: за шпионаж, выдачу военной тайны и бегство за границу обвиняемый мог быть приговорен к расстрелу или к десяти годам с конфискацией имущества. Причем под наказание попадали и члены семьи: от пяти до десяти лет с конфискацией имущества. Кроме того, в 1934 году высшее руководство страны запустило процесс «зачистки» идеологического поля: в августе состоялся 1-й Всесоюзный съезд советских писателей, на котором была четко расписана роль творческой интеллигенции в грядущем противостоянии с капиталистическим миром и европейским фашизмом. 1 декабря произошло еще одно знаковое событие: в здании Ленинградского обкома ВКП(б) был застрелен член Политбюро ЦК ВКП(б) Сергей Миронович Киров, что стало поводом для принятия постановления «О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик», в котором прямо говорилось: «Следствие по этим делам [о террористических организациях и террористических актах] заканчивать в срок не более десяти дней. Приговор к высшей мере наказания приводить в исполнение немедленно по вынесении приговора». С этого момента принято вести отсчет волны политических репрессий, получившей в историографии название «Большой террор». Через четыре без малого года под нее подпадет и Сергей Королёв, которого обвинят во «вредительстве» и приговорят к высшей мере наказания — по воле счастливого случая расстрел будет заменен на десять лет лишения свободы.

Всё это пока не имело отношения к маленькому человеку по имени Юра. Мрачные события обходили его семью стороной. Однако желание приукрасить еще и его эпоху, оставив в ней только позитивные события (то есть трудовой подвиг народа, героизм полярников, выступления пионеров космонавтики), означает утратить понимание того, что находилось в основе космического прорыва и почему он был поистине невероятным, почти чудесным предприятием. При прочих равных условиях, но без торжества нацизма в Германии и установления политической диктатуры в Советском Союзе, которая изменила судьбу в том числе Сергея Королёва, Юрий Гагарин вполне мог стать хорошим летчиком, но маловероятно — космонавтом. Все более или менее значимые предпосылки для появления тяжелых баллистических ракет закладывались в суровое предвоенное время, о чем мы поговорим позже.

А сейчас вернемся в Клушино. 2 июня 1936 года семья Гагариных пополнилась еще одним ребенком — Борисом Алексеевичем. Трудиться приходилось много, поэтому, как и заведено в крестьянских семьях, часть ведения быта приходилось перекладывать на детей. О повседневности того периода подробно рассказала Анна Тимофеевна:

«В доме у нас сложилось распределение обязанностей. Хозяйство и скотина были за мной, а вся плотницкая и столярная, словом, мужская работа — за Алексеем Ивановичем.

Ему никогда не приходилось будить меня, говорить: “Нюра, вставай, корову доить пора!” Встанешь сама часа в три утра, печь затопишь, приготовишь еду на весь день, оставишь ее на загнетке. А тут уж пора корову доить, глядишь — время и на работу идти. Вечером после дойки скотину обиходишь, вещички у ребят пересмотришь — что подштопать, что починить, а там и спать пора.

Алексей Иванович всё своими руками сделал: буфет, стол, диванчик, качку, детскую кроватку. Дом сам строил, печь сам клал. Валенки подшить или ботиночки починить — тоже его работа была. Сколько ремонта дом требует, чтобы всегда был в порядке! И никогда не приходилось мне его понукать. Если иной раз и скажешь: то-то надо сделать, то только потому, что, может, он сам не заметил.

Думается, что и ребята наши, видя, что родители без подсказки работают, тоже тянулись за нами дружно. Каждый из них свою работу знал.

Валентин подрос — за ним было угнать скотину в стадо. Вместе с отцом плотничал, починкой дома занимался.

Зоя тоже постепенно в хозяйство входила. Вначале немудрящее только могла приготовить, потом сама хлеб ставила, караваи выпекала, а это — каждая хозяйка знает — нелегкое дело. Так же и со стиркой, уборкой. Поначалу она как следует Юру пеленать не могла, но времени немного прошло, стала Зоя такой умелой нянечкой, что я с легкой душой на нее малышей оставляла. Переоденет, накормит, спать уложит.

Юра и Борис ее слушались, выполняли, что она скажет. Младшие очень любили свою сестру. Мне кажется, они чувствовали — на девочке лежит большая забота, и потому старались ей помочь.

Как легко, приятно было возвращаться домой по вечерам! Придешь с Алексеем Ивановичем в избу, а дом убран, печка протоплена, обед сварен, ребятишки нас ждут: сидят за столом довольные, гордые, что всё к нашему приходу успели.

Очень мы любили своих детей. Всё нам с Алешей в их занятиях было интересно. Учеба, дела, разговоры. Да и им с нами было хорошо.

У меня так и стоит перед глазами, как в зимние вечера заберется с ребятами Алексей Иванович на печку и начнет им сказки рассказывать. В сказках мудрости много, да и Алеша мой, что нужно, присочинит: или заленившегося малыша устами сказочного богатыря подковырнет, или разбаловавшихся ребят припугнет, или того, кто бахвалится, пристыдит. Ну и, конечно, любил рассмешить. Тут такой звонкий смех да веселые восклицания неслись из этого “клуба” на печке, что самой смеяться хотелось!

А то соберутся в большой комнате у стола под висячей керосиновой лампой, просят:

— Мама! Книжку почитай.

 Я всё новые книжки в избе-читальне брала. В Гжатске, когда туда по делам ездила, тоже старалась книжки купить. Потом Зоя стала ребятам читать. Однажды в магазине увидела я “Приключения Тома Сойера”. Привезла. За чтением собиралась вся семья. Алексей Иванович просил Зою всё дальше и дальше читать. Чтение закончим, а я про свое детство, про Путиловское училище, завод, Петроград вспоминаю. Потом разговор на нынешний день перейдет...»

 Всё же что-то не устраивало Гагариных-старших в крестьянской жизни. Вероятно, мать семейства полагала, что полноценное образование ее дети получат только в городе, ведь у нее был соответствующий опыт. В 1938 году Гагарины приняли решение о переезде, и Алексей Иванович отправился в Брянск в гости к родственникам жены, а точнее — к семье ее младшей сестры Ольги. К тому времени паспортизация городов в основном завершилась, поэтому для семьи колхозников выехать из деревни стало довольно сложно, однако параллельно шел активный набор крестьян, занимающихся отхожими промыслами, для работы в промышленности, что даже приводило к «перегибам на местах», когда наркоматы вербовали больше, чем могли «переварить». Тем не менее у Алексея Ивановича по каким-то причинам в городе не заладилось, после чего он вернулся назад. Единственным позитивным результатом поездки стало то, что он сблизился с брянскими родственниками жены и с радостью принял их в Клушино, когда те собрались нанести ответный визит.

Дети, растущие в большой и дружной семье, обычно торопятся социализироваться, стать полезными. Юра был именно из таких. Анна Тимофеевна вспоминала:

«В сороковом году, когда приезжала к нам погостить сестра Ольга с мужем и дочкой Лидой, в доме оказалось трое малышей: Юре было шесть, Лиде — пять, а Бориске — четыре года.

Придешь с работы, сразу — на скотный двор, там тебя наша корова Зорька ждет. Тут же малышовая команда с кружками в руках. Юра определенный порядок устанавливает, командует. Говорить он сразу стал чисто, хорошо, слова звонко раздавались:

— Сегодня первой — Лидочке, она помогала корову загонять, не побоялась.

Или:

— Бориска! Вперед! Он с Зоей избу мыл.

Сам последним подходит: старший, командир. Я через плечо гляну, до чего ж они хорошие — ребятишки: волосы выгорели до белизны, у Лиды косички в стороны торчат, глаза у всех синеют, светятся.

Прямо в подставленные кружки дою, молоко туго звенит, стараюсь точно в кружку попасть.

Сейчас припоминаю: ну что такого особенного было в этом занятии? Значит, было, если не надоедало, если каждый вечер опять они меня ждали, подставляли кружки, выслушивали Юрины похвалы да его командирские оценки. Радость была».

Стремление быстрее повзрослеть подталкивало Юру к тому, чтобы быть на виду, получать признание взрослых. Старшие дети готовились к вечерам школьной самодеятельности — Юра подхватывал, разучивал вместе с ними стихи. Одно из стихотворений, которое он научился читать с выражением, запомнилось современникам настолько, что его цитируют почти во всех книгах о Гагарине. Процитирую и я:

Села кошка на окошко,

Замурлыкала во сне.

Что тебе приснилось, кошка?

Расскажи скорее мне!

И сказала кошка: «Тише,

Тише, тише говори.

Мне во сне приснились мыши —

Не одна, а целых три».

Стихотворение «Сны» (здесь лишь первая его часть) для журнала «Ёж» написал в 1935 году поэт Серебряного века Александр Иванович Введенский, друг Даниила Хармса, причислявший себя то к футуристам, то к абсурдистам. В сентябре 1941 года Введенский был арестован в Харькове по обвинению в «антисоветской монархической агитации», был этапирован в Казань, но в пути умер от дизентерии. Вероятно, из-за неоднозначности финала его биографии нигде не упоминается, что он был автором стихов, так полюбившихся Юре и его родственникам. С другой стороны, «Сны» неоднократно переиздавались и в 1960-е годы, и позднее. Кстати, в одном из «взрослых» стихотворений Введенского, сочиненном в 1930 году, но опубликованном только недавно, есть такие строки:

Дайте Обер[т]а ракету,

Лошадиных дайте сил —

Я поеду по Вселенной

На прекрасной этой конке,

Я, Земли военнопленный,

Со звездой устрою гонки.

Поскольку речь в стихотворении явно идет о немецком основоположнике космонавтики Германе Оберте, учеником которого был вышеупомянутый Вернер фон Браун, то здесь мы находим признаки прямого влияния романтики межпланетных полетов на поэзию Серебряного века.

Анна Тимофеевна вспоминала, что Юра любил декламировать еще одно, более брутальное, стихотворение «Письмо Ворошилову» (1936), сочиненное поэтом-песенником Львом Моисеевичем Квитко на идише и переведенное Самуилом Яковлевичем Маршаком на русский язык:

Климу Ворошилову письмо я написал:

Товарищ Ворошилов, народный комиссар!

В Красную армию в нынешний год,

В Красную армию брат мой идет!

Товарищ Ворошилов, ты, верно, будешь рад,

Когда к тебе на службу придет мой старший брат.

Нарком Ворошилов, ему ты доверяй:

Умрет он, а не пустит врага в Советский край!

Ранняя социализация привела Юру в местную школу до положенного возраста. Пользуясь разрешением учительницы Анастасии Степановны Царьковой, он посещал уроки вместе с сестрой Зоей и очень гордился, когда его приглашали к доске почитать какой-нибудь стишок.

Таланты Юры не остались незамеченными: когда в 1940 году директор школы Пётр Алексеевич Филиппов собирал группу клушинских детей для выступления в Доме пионеров Гжатска, он включил в ее состав и шестилетнего мальчика. Поездка в город произвела огромное впечатление на крестьянского сына, тем более, что он впервые в жизни увидел автомобили. Вряд ли в то время в нем возникло осознанное желание вырваться в большой мир, однако не приходится сомневаться: рано или поздно город позвал бы его.

Детство Юрия Алексеевича Гагарина было вполне обыкновенным и даже скучноватым с учетом тех процессов, которые происходили вне Клушина. Его положение в семье (не самый старший, но и не самый младший) заставляло проявлять инициативу и стремиться как можно быстрее «вписаться» в число взрослых. Однако какими-то уникальными качествами он не обладал, поэтому дальнейшая судьба Юры во многом зависела от того, куда качнется маятник истории. Всем в то время было ясно только одно: на пороге — война.

Комментарии

Вверх