СПб, ст. метро "Елизаровская", пр. Обуховской Обороны, д.105
(812) 412-34-78
Часы работы: ежедневно, кроме понедельника, с 10:00 до 18:00
Главная » Журнал «ПИТЕРBOOK» » Рецензии » Бессмертие и забвение

Бессмертие и забвение

00:59 / 20.03.2016
Кристина Кудрякова

Александр Мелихов. И нет им воздаяния
М.: Издательство «Э», 2015

Пожалуй, эти два слова — бессмертие и забвение — ключевые в недавно вышедшей трилогии Александра Мелихова «И нет им воздаяния». Именно об этом неустанно размышляет главный герой трилогии, преподаватель вуза и несостоявшийся ученый Лев Каценеленбоген.

«С русскими я еврей, с евреями — русский», — горько замечает Костя, его сын. Костя и вовсе, кстати, квартерон, четверть еврейской крови, но фамилия! И потом, мы-то давно знаем, что бьют не по паспорту, а по морде. Кстати, «по закону», как себя ощущает Костя, так оно и есть: у евреев евреем считается рождённый от матери-еврейки, а у русских — русский от отца-русского. У Льва К., как и у его сына, всё наоборот: мать-то у обоих русская! Так что хочешь быть полноценным евреем — проходи гиюр, принимай иудейство. Хочешь быть полноценным русским — меняй фамилию, а то и отчество. Иначе и там, и там — не свой. А так хочется быть «своим», так хочется присоединения к большинству, стать тем самым человеком, без которого — по Платонову — народ не полный!

Неотвратимо и мощно, буквально с первых фраз книги возникает философская тема единства, изгойства и чужака. Это сходу вычитают те, кому мир идей — та самая вода, где они та самая рыба. Необыкновенно подробно со многими обертонами эта тема звучит в первой части трилогии — «Изгнание из рая», в которой следящие за литературой без труда узнают «Исповедь еврея», нашумевшую в начале 90-х не меньше, чем солженицынская «Двести лет вместе». Но перечитать — и через 25 лет — отнюдь не мешает. Поскольку у Солженицына оппозиция всего лишь евреи-русские, а у Мелихова всё сложнее, шире и запутаннее. В казахстанских степях начала 50-х кого только нет: и казахи, и русские, и евреи, и немцы-переселенцы, и ингуши, привезённые в сталинских теплушках. И все — со своими, несмотря на весь интернационализм советского строя, когда, в самом деле, отношения между народами и народностями были получше, чем сейчас. И как с этим со всем быть? А никто до сих пор так и не знает, что на самом деле задумал Господь — в своей долгой перспективе — смешав языки на Вавилонской башне. Ни «плавильный котёл» пока не спасает, ни «мультикультурализм», ни «интернационализм». И как ни кричат политики и прочие трибуны вслед за мультяшным котом: «Ребята, давайте жить дружно!» — увы, пока не получается.

Мелихов признанный мастер «романа идей», едва ли не единственный писатель такого рода в современной русской литературе. Но этим, скажем сразу, его дар отнюдь не ограничен. Любители идей своё вычитают. А что вычитают другие, любители художественности? А для них приготовлен поистине пир, изумительные страницы, посвященные детству поначалу совсем маленького и постепенно растущего Льва Каценеленбогена. Думаю, не ошибусь, если поставлю детство мелиховского Льва в один ряд с классическими «детствами» русской классики.

Мелихов из тех немногих современных писателей, который умеет находить самые точные и выразительные слова и расставлять их в лучшем порядке. Недаром весьма, кстати, придирчивый экс-сотечественник как-то заметил: «Это проза, где нож между словами не просунуть». Так оно и есть. Мелиховская фраза в описаниях завораживает. А о его фирменной афористичности без конца поминают критики самого разного толка.

Но вернёмся к трилогии. Детство — у каждого Эдем, на какой бы земле оно ни случилось. У Льва К. оно случилось в казахстанских степях, усеянных ржавым железом, в полунищей халупе, где за перегородкой то телёнок, то поросёнок. И при этом оказалось совершенно волшебным, полнокровным и полноценным, доверху наполненным замечательными — на всю жизнь — впечатлениями и увлекательными приключениями, порой на грани жизни и смерти. Герой — тот самый мальчишка-непоседа, которому всё интересно и который всё хочет испытать на собственной шкуре. Поэтому и с конька крыши прыгает, ломая ногу, и поджигает бутылку с опасной смесью, в результате оставаясь без глаза (все подробности этого ужаса на страницах книги, как только мать вынесла!), и в драки ввязывается, стоит услышать слово «еврей». И здесь исподволь начинает звучать еще одна горькая тема — тема отлучения от бессмертия, как его понимает главный герой-атеист, считая своего отца добровольно сдавшим позиции, сломленным в противостоянии маленького человека, не пожелавшего стать большим, с государством. И — тема аристократа духа, удовольствовавшегося всего лишь ролью тусклого, как полагает герой, интеллигента.

Во всю мощь эта тема разворачивается во второй части трилогии «Изгнание из ада», в которой, опять же, постоянно читающий читатель узнает уже издававшуюся «Тень отца». Дело в том, что отец главного героя, всеми обожаемый учитель Яков (Янкеле) Каценеленбоген накануне Большого террора попал под широкое колесо репрессий. И, будучи совершенно безвинным человеком, пять лет, что называется, от звонка до звонка, пребывал в воркутинском лагере на лесозаготовках. Вот такой, растянутый на пять лет «Один день Ивана Денисовича». И ему еще повезло, он стойко до конца отрицал свою вину. А обманутые посулами следователей подписанты все были расстреляны. Читается эта скорбная повесть на одном дыхании. Чем достигается художественный накал, совершенно непонятно. Вроде всего лишь простой пересказ событий: то напарник попался неплохой, то на работу полегче поставили, то к пайке прибавка, то, напротив, начальство озверело, а оторваться от этого текста невозможно. В этом и состоит тайна прозы, не поддающаяся анализу. Повествование ведётся от первого лица, отца героя, с вкраплениями комментариев сына. На самом деле — это рукопись отца, которую он, мистическим образом появившись среди живых уже в наши дни (вот оно, изгнание из ада давно умершего отца,) передаёт сыну с наказом стереть память о своём погубителе, следователе Волчеке. Но сын, читая написанную спокойным пером лагерную жизнь отца (везде люди, и хороших везде немало), начинает вершить над ним суд, считая его человеком сломленным, отказавшимся от бессмертия.

Здесь стоит уточнить, что такое бессмертие в понимании советского атеиста, к тому же романтика. А это когда ты вписан в Историю, т.е. в память народную. Но, погодите, бессмертие в России с её регулярными оверкилями общественного сознания вещь ненадёжная. Сегодня твоим именем клянутся и всё на свете называют, а завтра проклянут и плюнут на могилу. Но в сознании Льва этот аспект как будто перифериен и незначителен. И тогда приходит понимание, что под бессмертием понимается скорее другое — непосредственное участие в Большом Деле. Как писал американский философ Уильям Джеймс, «Величайшая польза, которую можно извлечь из жизни — потратить жизнь на дело, которое переживёт нас.» Вот о таком Большом Деле и мечтал наш герой-романтик с детства, проявляя недюжинные способности и напитываясь знаниями.

Но. Ни отца героя, ни его самого не подпустили к Большому Делу — вследствие не только национальной, но и социальной политики, с её отрицательной фильтрацией социальных лифтов. Оба могли стать большими учеными, быть запанибрата, как мечтал Лев, и с Космосом, и с Термоядом, а в результате отец оказался всего лишь (!) школьным учителем (тем не менее, на грани гениальности!), а его сын вузовским преподавателем (надо думать, тоже не хуже отца). Да, Лев К. унижен своим положением, мучается им, чувствует себя в новой реальности, когда педагогическая миссия выродилась в сферу обслуживания, лакеем, обслуживающим «образовательными услугами» студентов. Но казнится ли он этим? Желает ли что-либо изменить? Вот его студенческий друг Гришка рванул в Штаты, вроде бы благоденствует и укоряет Льва за неиспользованные возможности дара ученого. Но оказывается, не всё и там безоблачно. Оказывается, и там, в хвалёном плавильном котле надо быть англо-саксом, иначе ты человек второго сорта, даже с высоким, или даже очень высоким, доходом. И там, как выясняется, не всё меряется деньгами, есть и другие факторы.

Третья часть трилогии «Изгнание из памяти» практически детективная, весьма напряженная и стремительная история, хотя, по сути — тема Гамлета: месть за отца. Кстати, Гамлет цитируется напрямую в сцене в метро, где студенты актёрского отделения репетируют прямо в вагоне. Надо сказать, что раскавыченных цитат у Мелихова не сосчитать. И все к месту, и все выдают поколение автора. Нынче молодёжь разговаривает другими гэгами и мемами. Тем не менее, трилогия для продвинутого читателя — увлекательный концерт-загадка и способ проверить свою эрудицию: радость узнавания на каждом шагу. Третья часть вся посвящена розыску подлеца Волчека, дабы вычеркнуть его из памяти народной навеки. Перед нами захватывающая история с построением через специалиста-генеалога родового древа Волчеков, с рысканием по этому древу, с судьбами многочисленных родственников Волчека, с влюблённостью, в конце концов, в двоюродную внучку следователя-мерзавца, закончившуюся, к сожалению и разочарованию героя, ничем. А подлец Волчек, оказывается, погиб под тем же маховиком Большого террора, довольно быстро вслед за своими жертвами, и в родне почитается едва ли не героем. А как же! Ведь казнён сталинскими извергами!

Так выполнил ли герой наказ отца? И был ли смысл в этом наказе? А вот оставим интригу. Читайте сами. Но прежде процитируем строки Екклезиаста, взятые в название трилогии: «Не помнят тех, кто был прежде, и не будут помнить тех, кто еще придёт. Живые знают, что умрут, а мёртвые ничего не знают, и уже нет им воздаяния, потому что и память о них предана забвению». Но пока жив народ, пока живо государство, хранитель, по убеждению главного героя, бессмертия, жива и История, и Подвиг народный, и наши Большие Дела. Это взгляд героя-атеиста. А человек религиозный знает, что у Бога все живы, он со своей бессмертной душой не боится забвения. Так что еще одна тема для писателя Мелихова уже, можно сказать, готова. Ждём продолжения?

Подписаться на автора
Комментарии

Вверх