СПб, ст. метро "Елизаровская", пр. Обуховской Обороны, д.105
(812) 412-34-78
Часы работы: ежедневно, кроме понедельника, с 10:00 до 18:00
Главная » Журнал «ПИТЕРBOOK» » Интервью » Татьяна Толстая. Не надо мне ваших денег

Татьяна Толстая. Не надо мне ваших денег

17:31 / 10.01.2016

Татьяна Толстая о решении Нобелевского комитета, дурновкусии популярных писателей, собственной литературной школе и своей нелюбви к хорошо оплачиваемой работе.

— Вы едва ли не единственный отечественный литератор, кто никак не прокомментировал на своей страничке в фейсбуке присуждение Нобелевской премии Светлане Алексиевич…

— Я вообще стараюсь избегать «программных» заявлений по глобальным поводам, если они касаются другого писателя . Это сразу попадает в некий контекст, и люди начинают интерпретировать твои слова как им заблагорассудится. Тебе сразу и окончательно отказывают в объективности: а, это она завидует. Притом что я исключительно объективный человек, начисто лишенный зависти. Я не гонюсь ни за какими премиями. В наградах слава меня не интересует — только денежная составляющая, позволяющая спокойно и размеренно жить и заниматься своими делами. Что делает Светлана Алексиевич? Дословно воспроизводит чьи-то слова. Но подробная запись реальности не соответствует этой реальности. В принципе невозможно в слове передать реальность иначе чем через сгущение и преображение. Это известно всякому, кто расшифровывал какое бы то ни было интервью: имеется в виду одно, а на бумаге выходит совсем другое. Не случайно потом её персонажи говорили: мы же совсем не то ей рассказывали. У нас есть блестящие писатели, достойные Нобелевки. Назову прежде всего трёх: Людмила Петрушевская, Андрей Битов, Фазиль Искандер. В ближайшие двадцать лет ни им, ни другим русским литераторам Нобелевская не грозит, русский язык свою квоту выбрал. Я рада за лауреатку, миллион долларов ещё никому не мешал. Но понятно, что, присудив Алексиевич премию, Нобелевский комитет в очередной раз опозорился.

— Вы практически не сотрудничаете с нынешней прессой. Почему?

— Мне много раз заказывали колонки: «Эксперт», Esquire , наконец, Psychologies — вот журнал, который вообще ни для чего не нужен, глупые издатели делают его для глупых читателей, туда вообще левой ногой можно писать. Деньги предлагали и предлагают приличные — не надо мне ваших денег, не хочу я их. Я не берусь за работу, приносящую деньги, боюсь, что меня оставит тот дар в объеме, который мне выдан. Я человек суеверный. Когда мне предлагают колонки писать, у меня сразу давление повышается.

— Я помню ваши тексты в «Московских новостях» и «Русском телеграфе».

— Но это не были колонки. Там не было рамок: такой-то объем к такому-то сроку на определённую тему. Я писала о чем хотела и как хотела.

— Вы перестали появляться на радио «Эхо Москвы».

— Мне любопытно было посмотреть, как это делается. Участвовала в нескольких программах. Меня это не устроило. Хотя, конечно, было интересно. На одной из передач, помню, оказался Мединский, который тогда ещё не был министром культуры. От человека буквально пахло вседозволенностью, хамством и невежеством. Я тогда ещё задумалась: кто тебя прикрывает, к чему готовят, ты от кого? Это было лет семь назад.

— Когда вы работали спичрайтером на выборной компании «Союза правых сил» вас не пугали эти деньги?

— Совершенно не пугали. Я делаю, они платят. Чего пугаться? Дуня Смирнова, Александр Тимофеевский и я работали на Чубайса, мы оформляли ему речи, которые он должен был произносить там и сям. Это было легко и трудно одновременно. Принцип работы у него был забавный: он приглашал тех, кого полагал лучшими, выслушивал их и делал всё по-своему. Он гладко синтаксически правильно может говорить на любую тему, он хороший ритор. Мы ему писали эти речи втроем. Один давал идею, другой развивал её, третий правил текст. Это было интересно, жалко только, что тексты эти довольно скоро становились ненужными.

— Вам никогда не предлагали пойти на госслужбу?

— Меня, слава богу, туда не возьмут. Людей с моим сознанием там не оказывается. На государственных должностях нельзя быть прямолинейным и говорить всё что тебе взбрендило.

— А если в ваши должностные обязанности как раз и входит говорить правду, и ничего кроме правды?

— То есть умный еврей при губернаторе? Нет, не интересно. Хотя когда мы были спичрайтерами, я говорила что думаю. Мы должны были показать, какая слаженная команда у Немцова, Хакамады и Чубайса — три грации. На самом деле это были лебедь, рак и щука. У каждого свои амбиции, своё понимание как надо. Когда делали тот ролик позорный с самолётом, я устроила дикий визг. Не знаю, почему они меня не уволили. Единственное, с чем может ассоциироваться этот ролик, — с дедом Щукарём, который говорит: «У партии два крыла — левое и правое. Пусть она их поднимет и улетит к едрене матери». Парят на белом самолете над разоренной страной, а снизу им орут: «где ваучер?» Они говорят: мы не можем не показывать это видео, потому что решение уже принято. У них есть такое понятие — если решение уже принято, это навсегда. Ничего менять нельзя. Господь Бог может поменять решение, а ты не можешь.

— По телевидению не скучаете?

— Нет абсолютно. Я не люблю телевидение и никогда не любила. Я сначала страдала сильно от этой работы, а потом стало всё равно.

— Что вас заставляло страдать?

— Работа не по профессии. Я люблю писать. А когда слово улетает в пространство — не люблю.

— Но все же вы издали десять лет назад с Авдотьей Смирновой книгу «Кухня школы злословия», семь десятков расшифрованных интервью. Слово осталось на бумаге, в пространство не улетело.

— Да, тогда можно было не только писать, но и на телевидении говорить свободно. Не было этой удушающей редактуры.

— В чём эта редактура заключалась?

— Довольно быстро запретили политиков приглашать — ради чего «Школа злословия» и затевалась, собственно. Сначала начальство дулось: что это вы, мол, одних поэтов приглашаете? Под поэтами у них подразумевались учёные, философы, ну, и стихотворцы тоже. А потом, когда все стали персонами нон грата, нам только «поэтов» и позволяли звать. Не дай бог кто ляпнет чего. А поэт что? Чик-чирик, никакого влияния на политику. Как бы то ни было, это было интересно, мы в этом блиндаже до конца просидели, нас держали до последнего. Я не в обиде, что нас в конце концов уволили. От меня «раздаваться будет лишь благодарность».

— От общения устаете?

— Мне с людьми тяжело, они воруют у меня энергию. Я не нуждаюсь в людях. Я к ним отношусь хорошо, когда они не рядом со мною.

— А фейсбук?

— Когда общаешься через экран, это нетрудно. Вживую хуже. Встречи с читателями в магазинах — это прекрасно, книжки покупают, говорят какие-то добрые слова. Но я от этих встреч болею. Как в компьютерных играх — уровень энергии падает до нуля.

— Как с таким отношением к людям вы с коллегами решили открыть литературную школу?

— Ну мы же будем про слова говорить, а не про людей. Так что я буду в скафандре.

— В повести «Лёгкие миры» вы писали, что на весь американский семинар по creative writing у вас был один по-настоящему талантливый человек, а с остальными разговаривать было не о чем…

— Вы огрубляете. Тот, о ком вы говорите, был настоящий природный писатель, волшебный, человек, музой поцелованный. С ним можно было без слов разговаривать, общаться толчками воздуха. А остальные были более талантливые, менее способные, разные, на таких семинарах трудно с людьми индивидуально работать. Тем более что на английском языке я каких-то тонких нюансов не касалась. Из пятнадцати человек, занимавшихся в моей группе, десять учились до этого в обычной американской школе, их учили так, чтобы головка не заболела. Они не знали разницы между noun и verb , существительным и глаголом. А рядом выпускники католической школы — блеск. И как-то надо было на одном семинаре учить и тех, и других.

— Вы преподавали также в Германии. Можете сравнить?

— Там это совершенно бессмысленно. В Германии не принято учиться и выполнять задания. Там вообще читать не принято. Преподаватель не имеет права составлять список студентов! А как же тогда оценки ставить, если не видеть, кто ходил, кто не ходил? Там преподаватели прикладывают свою теорию к любому тексту; один начинает, допустим, всюду свои гендерные исследования совать, прикладывать к любому тексту, вот и вся учеба. А вопрос «про что этот рассказ?» считается неприличным.

— Вы говорили, что ваших американских студентов интересовало только одно: «Как написать рассказ, который можно продать за миллион?» У русских студентов какая мотивация? Зачем они к вам идут?

— Многие хотят, чтобы их просто прочли и вынесли профессиональное экспертное суждение. Кто хочет узнать какие-то важные для себя вещи про литературу, кто-то просто хочет потусоваться с известными людьми. Я успела посмотреть то, что нам присылают. Некоторые совсем плохо пишут, но тем больше возможностей для роста. Плохо пишущие и совсем хорошо — мне одинаково любопытны. Я готова каждому уделить время. Нужна смелость, чтобы сейчас, во время кризиса пойти учиться писать, платить немалые деньги, всё бросить на две недели — некоторые приезжают ради этого в Москву, живут где-то. Преподаватель я не профессиональный, но кто от меня хочет что-то взять — тот возьмет.

— Кто помимо вас преподает в школе «Хороший текст»?

— Филологи Мария Голованивская, Наталья Озерова, Леонид Клейн. Бывший главный редактор VOGUE Russia Алёна Долецкая. Журналистка Евгения Пищикова будет рассказывать про социальный очерк, Евгения Долгинова — про криминальный. Поэтический семинар ведут Дмитрий Воденников и Сергей Гандлевский. Елена Пастернак — внучка Бориса Леонидовича — наш ректор.

— Если ваш студент скажет: я хочу такой же популярности, как у Захара Прилепина: и тиражи, и серьезные премии, и экранизации с инсценировками, и статус… Как он должен писать и вести себя в публичном пространстве?

— Прилепин талантливый писатель, это очевидно. Но вдобавок к этому он еще дурновкусен — настолько, чтобы нравиться публике. Мой сын разрабатывал дизайн упаковки каких-то шоколадок по заказу кондитерской фабрики. Стильный строгий дизайн, очень красиво — народ не берёт. Производители и так, и этак — ни в какую. В конце концов изобразили на обертке скатерть богатую, чай золотой — расхватали в момент. Люба народу эта кичевость Прилепина, ярмарочный вкус с непоправимым турецким оттенком, лубок. Ну, и интеллектуальный уровень Прилепина никого не пугает. Вот он дает интервью и говорит: «Полуостров Сахалин» — ну так откуда народ знает, как там на Сахалине, это далеко.

— Персонаж Курчавенький в «Невидимой деве» был глуп и непорядочен. Глупость и непорядочность — всегда рядом, они неотделимы друг от друга?

— Я бы не назвала его поведение непорядочностью.

— Так он же воровал.

— Ну и что? Я стараюсь не мыслить в таких терминах. Это его естественное движение души. Вспомните Петра I , который в Европе понравившиеся ему занавески в трактире тут же снял и стал в чемодан запихивать. Конечно, с точки зрения европейского бюргера это дико: ты не своё взял. А дети природы считают: ну так если понравилось и тебе это пригодится — что ж не забрать? Вообще к людям я отношусь хорошо. Стараюсь человека не судить, у меня получается видеть человека объёмным. Редко бывает, чтоб кто-то был полнейшим негодяем.

— Перед студенческой аудиторией часто выступаете?

— Вот этого совсем не люблю. Я нынешних молодых людей не понимаю, они элементарных вещей не знают.

— Ну так про каждое поколение говорят.

— Нет, мы были хорошими студентами. В наше время единственное, что можно было делать — это читать. Вот все и читали. Сейчас такой надобности нет.

Беседовал Сергей Князев

Комментарии

Вверх