СПб, ст. метро "Елизаровская", пр. Обуховской Обороны, д.105
8(812) 412-34-78
Часы работы: ежедневно, кроме понедельника, с 10:00 до 18:00
Главная » Журнал «ПИТЕРBOOK» » Мнения » Евгений Лукин. Баклужино и окрестности

Евгений Лукин. Баклужино и окрестности

11:24 / 03.02.2017
Василий Владимирский

За шесть лет существования Петербургской фантастической ассамблеи по приглашению ее организаторов в нашем городе побывало немало именитых отечественных и зарубежных писателей. И одним из самых интересных собеседников стал волгоградец Евгений Лукин, автор романов «Катали мы ваше солнце» и «Алая аура протопарторга», бессчетного множества повестей и рассказов, лауреат всех мыслимых отечественных жанровых наград, обладатель титуа «Грандмастер» по версии международного фестиваля «Еврокон». Предлагаем вашему вниманию расшифровку открытого интервью с писателем, посвященного циклу «Баклужинские хроники».

Редакция журнала «Питерbook» и оргкомитет Ассамблеи благодарят Евгению Руссиян за помощь в подготовке этого материала.

Евгений Лукин. Интервью. Фото 5

Елена Бойцова: Так сложилось, что большая часть ваших повестей и рассказов, написанных с момента выхода романа «Алая аура протопарторга», принадлежит к условному циклу «Баклужино». Как появился баклужинский цикл, как из одного произведения вырос целый мир?

Евгений Лукин: Начну издалека. Во-первых, Баклужино — это то же самое, что Бакалда. По словарю Даля «баклужина» — яма, наглухо отгороженная от русла и заполняющаяся по весне пойменной водой, а летом тихонечко просыхающая. Бакалда, кстати, это реально существующее место рядом с Волгоградом — там находятся наши дачи. Когда мне понадобилось как-то назвать пристань, до которой доходит гребная регата в повести «Пятеро в лодке, не считая Седьмых», естественно, вместо Бакалды, которая в Волгограде всем известна, возникло Баклужино. Во второй раз этот топоним появился, если не ошибаюсь, в повести «Там, за Ахероном»: именно в районе Баклужино в Волгу впадает приток из Стикса, куда и вынесло ладью со сбежавшим из ада Дон Жуаном.

Если говорить о баклужинском цикле в целом, придется сделать небольшое отступление. Когда фантаст конструирует новый мир, перед ним встает несколько вопросов. Во-первых, как герои в этот мир попали? Если речь идет о другой планете, туда надо лететь, долго и нудно. Человек этого не выдержит — приходится вводить новое фантастическое допущение: анабиоз, мгновенные перелеты, деритринитацию как у Стругацких... Во-вторых, если на этой планете существует своя цивилизация, необходимо как-то изучать чужой язык, вникать в нюансы. Очень много мороки, если хочешь сохранить иллюзию правдоподобия.

Так вот, когда-то, в семидесятых-восьмидесятых, у меня возник изумительный замысел: а что, если в одном мире будет существовать множество русскоязычных государств, в каждом из которых действуют свои законы, в том числе физические, и тебе достаточно перейти границу, чтобы попасть в иную вселенную? С языком все в порядке — язык везде один и тот же; переход — всего один шаг. Но одна мысль, будто Советский Союз может распасться, по тем временам уже была крамолой. И я эту идею решил отложить — с сожалением, конечно, больно хорошая схемка, но замысел так и остался замыслом. А потом я попал в Приднестровье. Это русскоязычное государство — фактически, если не юридически. Население — 700 тысяч человек, меньше чем в Волгограде, и это вся республика, не только Тирасполь. Весь антураж «Алой ауры...» пришел оттуда. Блокпост срисован от и до, только американские самолеты над ним не ходили и домовой не пробирался под мостом.

Ну а «Алую ауру...» я начинал писать как рассказик. Представьте себе, хотел рассказать о том, как арестовывают человека, приковавшего себя на площади, — а кругом колдуны, черная и бела магия, и так далее, и тому подобное. Рассказик вполне получился. И вдруг я понял, что тема-то требует большего! Причем никакая это не политика, ни черта, это все антураж! О чем хотелось написать?  О том, как друг становится врагом, а враг становится другом. Тем более что все мои знакомые к тому моменту успели поссориться, помириться и снова поссориться. Конечно, не так, как сегодня: то, что происходит сейчас, я до сих пор не могу переварить. Тогда ссоры шли единично, а сейчас — стенка на стенку, масса на массу.

Ну ладно, бог с ним, с нынешним днем, вернемся к «Алой ауре...». Возникли у меня, стало быть, два замечательных типчика: Африкан и Портнягин. Я отложил уже написанный кусочек и начал заново — почему-то с домового Анчутки. А потом и уж готовый фрагмент пригодился, ближе к середине. Вещь шла очень легко, все десять авторских листов. И все: я, честно сказать, не думал, что баклужинская история получит продолжение. Но вот какая штука: существует принцип экономии средств. Сел я писать «Чушь собачью» и задумался: как подвести историю России к тому, что люди собаками стали работать?.. А что, если взять этот самый Суслов? И получилось уже две вещи о событиях, происходящих в распавшейся Сусловской области.

Евгений Лукин. Интервью. Фото2

Дальше — больше. Мне ничего не стоило, например, написать «Лечиться будем». С новой повестью на карту просто добавился еще один район: до этого существовали Лыцк, Баклужино и Суслов, тут появилось Сызново. Я просто не мог представить себе, что должно случиться в реальной России, чтобы к власти пришел такой вот психотерапевт и наломал дров. Не укладывалось, не умещалось в голове. А в маленьком Сызнове все работает, тут легче.

Поляки, которые у меня когда-то брали интервью по этому поводу, спрашивали про прогнозирование, пророчества, футурологию… Я говорю: ребята, я нисколько не предвещаю распада России на махонькие государства, и тем более ничего такого не пропагандирую. Мне это просто понадобилось в чисто сюжетном плане. Но знаете в чем ужас: каждый раз, когда фантаст отчинит что-нибудь, что ему кажется абсолютно невероятным — ну, как Сирано де Бержерак в своем «Ином свете» — именно так и происходит. Это ж надо, на чем он взлетел на Луну, ну может ли быть нелепее: шесть рядов ракет, каждая из которых отгорает и отпадает, и включается следующая! Это ж в голову не могло прийти! Я представляю, как ржали в семнадцатом веке над этой остроумной штукой.

Самое забавное, что по-настоящему обычно сбывается только то, что сам автор считал предельно нелепым, невозможным. Это вот то самое «человек предполагает, бог располагает». И если что-то подобное с Россией случится — ребята, я не виноват! Мне это нужно было только для удобства изложения.

Елена Бойцова: Какие места Сусловской области для вас самые любимые?

Евгений Лукин: Те, где происходит действие повестей и рассказов, над которыми я сейчас работаю. Вот закончил недавно маленькую совсем повестушку, три листа с осьмушкой, «Понерополь» называется. Это еще одно государственное образование, еще один бывший район Сусловской области. Естественно, с чем последним работаешь, то самое любимое и есть. Меня иногда пытались уличить в неискренности: дескать, только не говорите, что вы в каждое произведение вкладываетесь до конца! Ребята, вкладываюсь до конца, просто не всегда получается! То есть вкладываться вкладываюсь, но иногда выходит, а иногда не выходит — сам чувствую.

Елена Бойцова: Какова на данный момент география Сусловской области и планируется ли она к расширению?

Евгений Лукин: Честно признаюсь, карту Сусловской области я ни разу не чертил. Какие там у меня районы? Главный город, стало быть, Суслов. Потом — Лыцк, Баклужино, Сызново, где психотерапевт взял власть и объявил патриотизм нетрадиционной сексуальной ориентацией. Дальше Гоблино, где взяли власть ролевики. Теперь присоединился Понерополь. Получается, пока только пять районов.

Елена Бойцова: Почему именно Суслово? За что вы так Суслова?

Евгений Лукин: Дело в том, что я искал город, который не был бы назван именем какого-либо члена политбюро или советского вождя. И Суслов в этом отношении оказался идеальным выбором: во-первых, на самом деле такого города на карте нет. Во-вторых, по легенде он возник в пятнадцатом веке и не имел к нашему идеологу никакого отношения, название происходит от обычного сусла. Петр Первый переименовал его неприлично, до 1924 года, если не ошибаюсь, этот город назывался Бонч-Бруевич, и лишь потом ему вернули историческое название. То есть на последнем этапе советской истории его даже переименовать не смогли.

Святослав Логинов: У меня вопрос: а вот волшебник-колдун Ефрем Нехорошев — это автобиографический образ или вы его писали с кого-то из своих знакомых? С Сергея Синякина или еще кого-нибудь?

Евгений Лукин. Интервью. Фото1

Евгений Лукин: С Портнягиным все понятно: в Москве я встретился с колдуном, но его фамилия была Подлягин. Внеси я такую фамилию в текст — меня бы просто накликали физией в клавиатуру за прямолинейность и литературщину. Пришлось несколько облагородить: Подлягин стал Портнягиным. А вот история Ефрема Нехорошева началась с бюста в краеведческом музее, куда заходит Портнягин: когда я это писал, я совершенно не думал, что оживлю Ефрема Нехорошева и сделаю его героем самостоятельного цикла. Мне просто был нужен легендарный и ныне покойный учитель Портнягина, этакий Ленин для Сталина.

Может быть, баклужинский цикл — это еще и следствие моей лени. Когда я начал первый рассказик цикла про кудесника, мне понадобился колдун. Вот для этой истории про глушилку, которая забивает все радиоприемники на дачных участках, а ее принимают за современную музыку и начинают плясать. И вместо того, чтобы придумывать какого-то нового колдуна или изобретать техническую новинку, я решил — а почему это не могло случиться с Ефремом? И написал один-единственный рассказик.

А потом прикинул: у меня же в загашнике полным-полно таких вот колдовских замыслов! Так и начался этот цикл, роман из отдельных новеллок, таких недорассказиков, перетекающих один в другой. Из них и соткался образ Ефрема Нехорошева, у него вдруг обозначился характер. Теперь это, наверное, мой любимый персонаж — наравне с Костиком Стоеростиным из «Приблудных». А фраза Ефрема «вселенная меня разочаровала, Глебушка» — так это сейчас моя позиция. Вот.

Елена Бойцова: Есть ли вообще в баклужинском цикле герои с реальными прототипами?

Евгений Луин: Насчет прототипов - это литературоведческая... как бы помягче сказать... залипуха. Именно литературоведы придумали эту штуку с прототипами. Вы поймите: точно так же, как наша с вами жизнь отличается от значочков на бумаге, так и живой человек отличается от человека написанного. Невозможно взять живого человека и перенести на бумагу — это уже бред реалистов, людей, которые не понимают специфики бытия в тексте и бытия в жизни. Поэтому заверяю: ни разу у меня не было случая, чтобы прототип полностью соответствовал персонажу. «Мадам Бовари — это я». В любого героя автор вкладывается сам, и уже это перечеркивает саму возможность перенесения живого человека на бумагу. Никуда не денешься: какие бы там ни были прототипы, писатель обязательно влезет в шкуру персонажа, а это уже два человека, не один.

Елена Бойцова: В «Педагогической поэме второго порядка» у вас описано государство ролевиков. Как оно там появилось? Как возникла идея?

Евгений Лукин. Интервью. Фото 3

Евгений Лукин: Идею я привез из Казани. Однажды Андрей Ермолаев вытащил нас с женой на «Зиланткон», казанский фестиваль ролевых игр, с того все и началось. Я до этого к ролевикам никакого отношения не имел, да и сейчас, в общем-то, довольно слабое отношение имею. Помню, как меня отговаривал от этой поездки Эдик Геворкян: «Ты что! Они все тупые и прожорливые!..». Приехали мы с Надей, совершенно очаровались и обалдели: когда несколько тысяч человек разом съезжается в один город, это уже без пяти минут революция. Тем не менее каким-то образом эта масса разбивается на отдельные группы, вроде бы самоорганизуется, каждый занимается своим делом. Меня совершенно убило то, что там бейджики прокалывали, как права: один раз проколят — предупреждение, два раза — вон из Казани. Вот эта вот внутренняя полиция: назгулы, пираты, кто-то ходит, смотрит, кто как себя ведет... Естественно, захотелось об этом что-то написать: это было совершенно неизвестное мне явление — и оно до сих пор мне не совсем понятно, потому что ни разу ни на одну полевую игру я так и не выехал. Мне было просто интересно наблюдать за этими людьми.

Написал рассказик — «Что наша жизнь?». По первоначальному замыслу обычного ролевика приглашали в ролевую игру, а на самом деле — заманивали в какое-то тридевятое царство-государство. Но когда дописал до конца, понял: даже самый тупой читатель догадается, что тридевятое царство неизбежно, и убрал его.

Это была первая попытка, и я обильно собирал для нее ролевой фольклор: мне рассказали массу историй и нельзя было не вставить эти анекдотики в рассказ. И тогда возникла мысль написать повесть. Повесть не шла, и довольно долго, даже когда я закончил первую часть. Так оно обычно и бывает: я пишу начало, а потом несколько лет это начало валяется, и я не знаю, как его оживить. Вроде бы понятно, о чем писать, а что-то мешает. Пока не получишь толчок — с места не сдвинется.

Понимаете, в чем дело: хотелось избежать штампов. О ролевиках у нас пишут очень много. Но, как правило, ходы примерно одинаковы: ролевики случайно или намеренно попадают в какой-то иной мир, в прошлое или параллельную вселенную, и либо пытаются там выжить, либо начинают всех мочить направо и налево. Я придумал — как выяснилось, опять велосипед открыл — игру в игре. Было уже все: сами ролевики столько раз этот сюжет прокручивали, что придумать что-нибудь новое невозможно. Очень много мне помогал Андрей Ермолаев, потом я взял в консультанты Ульдора Проклятого, то есть Владислава Гончарова. Присылал рукопись по главам, спрашивал, где я чего напахал. Кстати говоря, Ульдор поначалу был сильно рассержен тем, что повесть получилась сатирической. Но все у меня срослось — сам не знаю как. Когда пришел в голову эпизод, где провальная игра по Толкину пропущена через «Бравого солдата Швейка» и герои обязаны играть плохо, потому что на самом деле они рядовые 91-го будеевицкого полка, игра влезла в жизнь, а жизнь влезла в игру. Не знаю, насколько удачно получилось, но, кажется, ролевики шибко меня не бранили.

Елена Бойцова: В «Алой ауре..» и других произведениях цикла вы как автор находитесь над схваткой, не выражаете явно симпатию или антипатию к героям, которые относятся к враждующим лагерям. Трудно было удержаться?

Евгений Лукин. Интервью. Фото 4Евгений Лукин: Дело не в том, трудно или не трудно. Для меня это единственный возможный вариант. Я не умею описывать отрицательных героев, мне они все симпатичны и мне их всех жалко. А что касается положительных героев, то вообще это мерзопакостная выдумка классицистов, которая сейчас воскресает наглым образом. Посмотрите: все порядочные классики обходились без положительного героя. Ну да, я на великих уже киваю, за памятники прячусь, а что делать? Назовите положительного героя у Гоголя. А нету его! Или взять драму Островского «Лес». У классициста — или, допустим, у «социалистического реалиста» —  правильные слова произносил бы, конечно, положительный персонаж. А кто их произносит у Островского? Спившийся актер-трагик. Да господи, фраза, которую весь мир знает, «человек — это звучит гордо», произнесена бомжом, алкоголиком и картежником Сатиным. Самого юмора читатели сегодня как-то уже и не воспринимают. Вот, человек — это звучит!.. Да, давайте, вперед, на парад... И забывают, кем это сказано.

В том-то вся и штука, что положительный герой и отрицательный — это выдумка классицистов и типичная форма шизофрении, то есть расщепления личности на положительную и отрицательную стороны. Нет таких людей, не видел я их: есть человек, с которым поссорился, есть человек, с которым подружился, и так далее. Я просто не могу представить образ негодяя. Не, ну все негодяи, но в меру же.

Елена Бойцова: Каких еще чудес нам ждать от Баклужино?

Евгений Лукин: Ей-богу, не знаю. Тут еще Сергей Синякин бухтит: «Баклужино, Баклужино!..» Вот что странно, ведь в принципе повесть «С нами бот» я бы тоже мог написать в рамках баклужинского цикла, а «Бот» почему-то вписался в нормальную современную жизнь. Тут весь вопрос в том, что за сюжет. Почему нет? Наверное, потому что там Баклужино не понадобилось.

Евгений Лукин. Интервью. Фото 6Елена Бойцова: А роман «Катали мы ваше солнце» к чему ближе: к нормальной современной жизни или баклужинскому циклу?

Евгений Лукин: По-моему, ни один эпизод из «Катали мы ваше солнце» не придуман, все позаимствовано из жизни. Даже тот, где Докука стоит на подоконнике над бездной с портками в руках. Это было в каком-то московском общежитии на четырнадцатом этаже. Пришел обход. Если парня найдут в комнате девушки, то ее вон из института, а он тоже студент. И он вышел в окно и стоит на карнизе. Дружинники все обыскали, никого нет — собираются уходить. Один выглядывает в окно, смотрит вниз — четырнадцатый этаж. Говорит: «Нет, никого здесь нету». И тут: «Как нет?!» — девица кидается к окну... В общем, обоих отчисляют. Все такие эпизодики я брал из жизни. Другое дело — как это оформить, в какой антураж облечь, в какой ситуации использовать.

Елена Бойцова: Стоит ли ожидать в ближайшее время расширения Сусловской области, «приращения» новых районов?

Евгений Лукин: Ну, я уже написал «Понерополь». А дальше... Высасывать продолжение из пальца не буду. Но если возникнет сюжет, который иначе как в баклужинском цикле не распишешь, — да, конечно. 

 

 
 
 
 
Подписаться на автора
Комментарии

Вверх