СПб, ст. метро "Елизаровская", пр. Обуховской Обороны, д.105
8(812) 412-34-78
Часы работы: ежедневно, кроме понедельника, с 10:00 до 18:00
Главная » Журнал «ПИТЕРBOOK» » Читальный зал » Тед Косматка. Мерцающие

Тед Косматка. Мерцающие

12:00 / 13.04.2017

Тед Косматка. Мерцающие. ФрагментТед Косматка. Мерцающие
М.: АСТ, 2017

От издательства: Эрик Аргус — безработный ученый, чьи ранние работы принесли ему славу, но почти лишили рассудка. Теперь у него есть последний шанс восстановить репутацию. В ходе одного из исследований он модифицирует парадоксальный физический эксперимент, демонстрирующий двойственную природу света и материи, и в результате делает ошеломляющее открытие о человеческом сознании и структуре Вселенной. Оно порождает настоящий хаос в научных кругах и затрагивает каждого человека на Земле. Разгорается настоящая борьба между наукой и верой, концепцией свободы воли и предопределения. Эрик не сразу осознает, насколько масштабные последствия влечет его открытие, пока мир вокруг него не начинает постепенно искажаться. А вскоре оно привлекает внимание таинственных сил, которые считают, что ученый слишком далеко зашел со своими экспериментами.

 

Мы провели опыт в морозный день. С океана налетал ветер, все Восточное побережье съежилось под холодным фронтом. Я рано пришел на работу и оставил на столе Сатвика записку:

«Зайди ко мне в лабораторию в 9:00.

Эрик».

Только это, объяснять ничего не стал.

Сатвик вошел в комнату 271 чуть раньше девяти.

 — Доброе утро, — поздоровался он. — Получил твою записку.

Я указал ему на кнопку:

 — Окажи мне честь?

Мы замерли в темном полумраке лаборатории. Сатвик разглядывал простиравшуюся перед ним установку — стальные щиты и длинный серебристый ствол термионной пушки. По всей длине стола тянулись провода.

 — Не верь инженеру, который не рискует пройти по построенному им мосту, — усмехнулся Сатвик.

Я улыбнулся:

 — Ну ладно.

Пора было.

Я нажал кнопку. Машина ожила, загудела.

Мы смотрели.

Я дал ей несколько минут прогреться, потом подошел к камере. Открыл ее сверху и заглянул. И увидел то, чего ожидал. Отчетливый спектральный узор, интерференционная картина на экране — особый порядок темных и светлых полос. Все согласно Юнгу и копенгагенской интерпретации.

Сатвик заглянул мне через плечо. Установка все гудела, узор проявлялся с каждой секундой.

 — Фокус хочешь? — спросил я.

Он торжественно кивнул.

 — Свет — это волна, — сказал я ему.

Потом потянулся к датчикам, включил — и больше ничего, картина интерференции пропала.

 — …Только пока никто не смотрит.

* * *

Копенгагенская интерпретация предполагает это фундаментальное противоречие: наблюдатель — главное необходимое условие любого явления. Ничто не существует, пока его существование не засвидетельствовано. До тех пор есть только вероятностные волны. Статистическое приближение.

Для целей эксперимента поведение электронов вероятностно — их точный путь не только неизвестен, но и принципиально непознаваем и проявляется как диффузная вероятностная волна, проходящая сразу в обе щели. За щелями волны, продолжая расходиться, взаимодействуют друг с другом: так рябь от двух плывущих через пруд змей перекрывается и скрещивается, образуя на экране интерференционную картину.

А что, если бы у щели находился наблюдатель? Если бы можно было точно установить путь электрона? В таком случае его движение уже не подвержено вероятностным законам. Вероятность сменяется уверенностью. Становится измеренным фактом. Если доказано, что частица прошла только в одну из щелей, то, как говорит здравый смысл, она не может интерферировать с собственным двойником. Однако, если вы будете стрелять светом сквозь две щели, картина интерференции возникнет. Даже если стрелять медленно, фотон за фотоном. Два разных исхода при одинаковых условиях эксперимента. Это выглядело бы внутренне противоречивым, если бы не один факт. Тот, что интерференционная картина пропадает в присутствии наблюдателя.

Мы повторяли и повторяли опыт. Сатвик проверял показания датчика, тщательно отмечал, в какую щель прошел электрон. То в левую, то в правую. При включенных датчиках примерно половина электронов фиксировалась у каждой щели, а картина интерференции не возникала. Мы снова выключали датчики — и на экране тут же возникали полосы.

 — Откуда система может знать? — спросил Сатвик.

 — Что знать?

 — Что датчик включен. Откуда ей знать, что положение электронов записывается?

 — А, это серьезный вопрос.

 — Может, от датчика исходит какое-то электромагнитное влияние?

Я покачал головой.

 — Ты еще самого удивительного не видел.

 — Чего же это?

 — Электроны реагируют вовсе не на датчик. Они реагируют на то, что ты рано или поздно считываешь его показания.

Сатвик вытаращил глаза.

 — Включи датчик, — попросил я.

Сатвик нажал кнопку. Машина тихонько загудела. Мы подождали.

 — Все как раньше, — говорил я. — Датчики включены, поэтому электроны должны вести себя как частицы, а не как волны — а без волн нет картины интерференции, так?

Он кивнул.

 — Ну а теперь выключи.

Машина замолчала

 — А теперь волшебный фокус, — сказал я. — Именно ради него я все и затеял.

Я нажал кнопку «Очистить», стерев показания датчиков.

 — Эксперимент повторялся в точности, — напомнил я. — Оба раза включались те же датчики. Разница только в том, что я стер показания, не взглянув на них. А теперь посмотри на экран.

Сатвик открыл камеру и вытащил пластинку.

Я уже видел. По его лицу. Мучительное усилие поверить в то, чего не может быть.

 — Картина интерференции, — сказал он. — Как же так?

 — Это называется обратной причинной обусловленностью. Стерев результаты после окончания опыта, я вызвал рисунок, которого прежде не существовало.

Савик молчал добрых пять секунд.

 — Разве такое возможно?

 — Нет, конечно, но так оно и есть. Если показания датчиков не удостоверяются сознательным наблюдателем, сам датчик остается частью недетерминированной системы большего масштаба.

 — Не понимаю!

 — Не датчик вызывает исчезновение волновой функции, а сознательный наблюдатель. Сознание — как гигантский мощный прожектор — обрушивает освещенные им участки в реальность, а то, чего он не осветил, остается вероятностным. Речь не только о фотонах и электронах. Речь обо всем. О материи вообще. И это — слабое место реальности. Проверяемое, воспроизводимое слабое место реальности.

 — Так вот что ты хотел увидеть? — спросил Сатвик.

 — Угу.

 — И теперь, когда увидел, для тебя что-то изменилось?

Прежде чем ответить, я пошарил у себя в голове.

Да, изменилось. Стало намного хуже.

* * *

Мы снова и снова повторяли опыт. С тем же результатом. Результат в точности соответствовал описанному и документированному несколько десятилетий назад. Через пару дней Сатвик подключил датчики к принтеру. Мы проводили опыт, и я нажимал «Печать». Мы слушали, как гудит и щелкает принтер, распечатывая результаты — переводя наблюдения датчиков в физическую реальность, которую можно пощупать руками.

Сатвик маялся над листами распечаток, словно надеялся усилием воли привести их в согласие с рассудком. Я стоял за его плечом, нашептывал в ухо.

 — Это вроде неоткрытых законов природы, — говорил я. — Квантовая физика как вариант статистической аппроксимации для решения проблемы сохранения реальности. Материя ведет себя как частотная область. Зачем нужна дискретность в той области сигнала, на которую никто не смотрит?

Сатвик отложил распечатку и протер глаза.

 — Существуют математические школы, утверждающие, что под самой поверхностью наших жизней заложен глубокий гармонический порядок. Дэвид Бом называл это «импликатом».

 — У нас для этого тоже есть слово, — заговорил Сатвик. Он уже улыбался. — «Брахман». Мы знаем об этом пять тысячелетий.

 — Хочу кое-что проверить, — сказал я.

Мы еще раз прогнали опыт. Я распечатывал результаты, но постарался на них не смотреть. Показания датчиков, снимок с экрана. Мы отключили установку.

Я сложил оба листка пополам и сунул в конверты. Отдал Сатвику конверт со снимком экрана. Себе оставил показания датчиков.

 — Показаний датчиков я еще не видел, — сказал я ему. — Так что в данный момент волновая функция в состоянии суперпозиции. Результаты распечатаны, но пока не наблюдались, так что они входят в недетерминированную систему. Понимаешь?

 — Да.

 — Выйди в соседнюю комнату. Я открою конверт с показаниями датчиков ровно через двадцать секунд. И прошу тебя ровно через тридцать секунд открыть снимок с экрана.

Сатвик вышел. Вот она — дыра в которую утекает логика. Я боролся с иррациональным страхом. Я зажег стоявшую рядом горелку и поднес свой конверт к огню. Запах горящей бумаги и яркое желтое пламя. Черный пепел. Через минуту вернулся Сатвик со вскрытым конвертом.

 — Ты не смотрел, — сказал он и поднял перед собой лист. — Я, как только вскрыл, понял, что ты не смотрел.

 — Да, я солгал, — кивнул я, — а ты меня поймал. Я уничтожил показания датчиков, не глядя. Мы сделали первый в мире квантовый детектор лжи — божественное орудие, созданное из света.

Я взял у Сатвика лист. Темные полосы интерференции на белой бумаге. Волновая функция не коллапсировала. Я никогда не узнаю, в какую щель проходили электроны, потому что записи обратились в золу. А значит, частицы проходили в обе щели, как вероятностные волны.

 — Когда распечатывались результаты, я уже решил, что не буду смотреть. Значит, я уже сделал выбор. А мог ли передумать и посмотреть? Иные математики говорили, что либо свободной воли не существует, либо мир — это иллюзия. Как ты думаешь, что из двух?

 — Других вариантов нет?

Я смял лист в комок. Что-то во мне сдвинулось — едва заметно переменилось, — и, когда я открыл рот, чтобы заговорить, сказал не то, что собирался:

 — У меня был срыв.

Я рассказал Сатвику про арест в Индианаполисе, про пьяные вопли на улице. Соседи сестры смотрели из-за штор. Я рассказал ему о формуле, над которой работал, пытаясь объединить квантовую механику с общей физикой, наподобие ненайденной теории всего. Я рассказал ему про пьянство, и про глаза в зеркале, и про то, что говорю себе по утрам. Я рассказал, как в восемнадцать лет ко мне зашел дядя. «Я был его братом, — сказал он, — но ты — его сын». И он вручил мне вещественные доказательства в коробке, еще запечатанной полицейской лентой. Дядя хранил ее много лет, как самый могущественный талисман. «Она твоя, если хочешь».

Я рассказал ему о гладкой стальной кнопке «Стереть» у моего лба: одно движение указательного пальца — и за все заплачено.

Сатвик кивал, слушая, но улыбка слетела с его губ. Я говорил долго, выливал все разом, расплачивался за недели молчания, а когда закончил, Сатвик положил руку мне на плечо.

 — Значит, ты все же сумасшедший, друг.

 — Уже тринадцатый день, — сказал я. — Тринадцатый день я трезв.

 — Это хорошо?

 — Нет, но за два года я ни разу столько не продержался.

* * *

Мы повторяли опыт. Мы распечатывали результаты.

Когда мы проглядывали распечатки, на экране оказывался корпускулярный рисунок. Если не смотрели — полосы интерференции.

После того долгого разговора мы почти всю ночь проработали молча. Под утро, сидя в полутемной лаборатории, Сатвик наконец сказал:

 — Жила в колодце лягушка.

Я слушал сказку и следил за его лицом.

 — Однажды крестьянин зачерпнул из колодца воды и вытащил в ведре лягушку. Лягушка заморгала на ярком солнце, которого до того не видела.

«Кто ты?» — спросила лягушка у крестьянина.

Тот не поверил своим ушам.

«Я — хозяин этого поля», — сказал он.

«Ты называешь свой мир полем?» — спросила лягушка.

«Да разве это другой мир? — удивился крестьянин. — Мир везде один и тот же».

Лягушка посмеялась над крестьянином:

«Я исплавала свой мир с севера на юг и с запада на восток. Говорю тебе, это другой мир».

Я молча смотрел на Сатвика.

 — Мы с тобой, — снова заговорил он, — пока еще лягушки в колодце. Можно тебя спросить?

 — Давай.

 — Ты не хочешь выпить?

 — Нет.

 — Любопытно, как ты говоришь насчет пистолета: что убьешь себя, если выпьешь.

 — Угу.

 — И в те дни, когда так говоришь, ты не пьешь?

 — Верно.

Сатвик помолчал, будто взвешивая каждое слово.

 — Тогда почему бы не говорить это каждый день?

 — Просто потому, — сказал я, — что тогда я был бы уже мертв.

 

Комментарии

Вверх