Критика «отработала», по исполненному горечью обиды выражению Германа Садулаева, по Завершневой не без лени, и уж во всяком случае без энтузиазма, но обижаться на это автору не приходится. Все как один читанные мной рецензенты рекомендовали этот сборник повестей как книгу особенную, однако же не для всех, то есть для избранных — настоящих ценителей. Открывший ее читатель, коль скоро он не поленится продраться сквозь джунгли смыслов и свисающих тут и там лиан поэтических метафор, непременно будет вознагражден, — примерно то же гарантирует и издательская аннотация. Однако что именно обещает нам путешествие в авторское подсознание — это погружение в лунатические грезы по ту сторону сновидения, — какую логику отсветной поэтической метафоры предлагает оно раскрыть, никто не потрудился разъяснить. Как это часто случается, обозреватели (а еще в большей степени читатель, он же потенциальный покупатель сборника) стали жертвой формального подхода, при котором в расчет идут лишь внешние признаки произведения, то, чем оно хочет казаться — а это не всегда то, что оно есть само по себе. Попытаемся же разобраться с тем, что обещает нам книга Екатерины Завершневой, что она — возможно совершенно искренне — стремится нам дать, и чем оказывается на самом деле.

В сборник входят три повести: «Между двумя ударами сердца», «Сомнамбула» и «Знаки земли».

Обстоятельства первой повести таковы: героиня приезжает в родной город, где она когда-то жила и училась в школе, неожиданно для себя решает зайти в гости к бывшему возлюбленному, остается у него на ночь, а потом и вовсе перебирается на какое-то время жить. Вместе они вспоминают свое советское детство и юность, строят планы, но ничего хорошего из затеи не получается. В финале оказывается, что все описанное героиня выдумала, у нее давно муж, семья и дети, но тоска по возможно упущенному счастью не дает ей покоя. Написана повесть с применением формально опознаваемых как авангардные приемов — обильным применением курсива, кусков, написанных верлибром, стихотворных вставок и т.п. Однако само место действия подсказывает другую аналогию: то, что почти все действие (воспоминания) происходит в узнаваемо-советском ландшафте, да и сам стиль — все это заставляет вспомнить позднюю советскую прозу. А именно ту ее разновидность, когда авторы, надеясь протащить в печать хоть сколько-нибудь нестандартные приемы, полностью стирали язык, понимая, что если оставить живым и его, то этого точно не напечатают. «Между двумя ударами сердца» вполне мог бы написать, например, Володин. Атмосфера настолько похожа, что, развивая невольно наметившееся сходство, Завершневой, может быть, имело бы смысл сделать вид, что Советский Союз никуда не делся, и перенести действие повести в небесное его воплощение, — но для этого у нее не хватило творческой дерзости. А может быть, отказ от столь очевидно напрашивающегося хода вполне сознателен и располагается в русле общей установки; советский писатель вряд ли решился бы на такой смелый шаг — стилизация таким образом оказывается безупречной.

Ключевым тут, однако, оказывается то, что, при отсутствии необходимости мимикрировать под серость, Завершнева продолжает это делать. Внешне оригинальные приемы оказываются неспособны компенсировать серость языка, отсутствие творческой дерзости, вялое движение мысли.

Повесть «Сомнамбула» смелее, чем «Между двумя ударами сердца», даже если считать первую дерзким экспериментом по возрождению Небесного СССР, а не скучным перетиранием прошлого героев, за которым незримо, но почти наверняка, скрывается авторское. Здесь автор показывает жизнь отдельно взятой героини (на ее месте мог бы быть любой другой, и в этом она демонстративно типична) через призму ее снов. Сделано это не просто так, а для того чтобы проиллюстрировать мысль о том, что истинная жизнь человека — это жизнь духовная, а не повседневная, которая по сравнению с духовной ни что иное, как колеблющийся в расплывающемся воздухе мираж. Поскольку же духовная жизнь человека с помощью органов чувств непознаваема, судить о ней можно только через сны. Именно сны становятся источником сведений о жизни души, и если повседневную жизнь можно считать мороком, то сны — это те тени на стене платоновской пещеры, по которым можно судить о происходящем с душой на самом деле. При этом точно так же как и в первой повести, за всеми событиями, происходящими с новой героиней, по-прежнему видятся собственные жизненные перипетии автора. В свете этого представляется, что сам творческий метод специально придуман таким образом, чтобы перепевать одни и те же свои переживания — дабы никто не заметил, что они, во-первых, свои, а во-вторых, одни и те же.

Ключ к творческому методу Завершневой дает третья повесть «Знаки земли», скорее всего, написанная раньше двух других. Как становится ясно из нее, Завершнева из одного произведения в другое неизменно проговаривает свои какие-то личные переживания, каждый раз придумывая новый фильтр для их трансформации. В первой повести таким фильтром становится советское прошлое и воспоминания о нем, во второй — сны, в третьей же — калейдоскоп историй, каждая из которых пропущена через свой собственный фантазийный фильтр. Очевидный плюс такого подхода — возможность пересматривать свою жизнь до бесконечности, каждый раз преподнося ее так, чтобы никто не заметил, что речь об одном и том же. Докопаться до легших в основу каждой из повестей событий оказывается совершенно невозможно: личные переживания трансформируются в историю, история пропускается через тот или иной фильтр, и даже если, восстановив фильтр, удается реконструировать историю, изначальные события все равно ускользают. Благодаря чему автор получает завидную возможность раз за разом изживать на письме одни и те же свои жизненные неурядицы, не рискуя быть пойманным за руку. При этом читателю даже как бы и не на что жаловаться, движение от поверхности вглубь текста может оказаться относительно увлекательным, — если бы не одно «но».

Дело в том, что, как уже было сказано, Завершневой не хватает стилистической яркости, языковой смелости, вообще той здоровой писательской злости, без которой не может состояться ни одна по-настоящему значительная книга. Все ее формальные ухищрения остаются в силу этого бесполезными, окончательно впечатление от повестей такое, как если бы приемы Беккета или Кальвино стал использовать автор не то чтобы бесталанный, но откровенно серый. «Сомнамбула» как будто бы написана травяным соком, в жилах ее автора течет рыбья кровь — и это еще раз убедительно доказывает, что казаться не значит быть , и что нельзя вывести правила, позволяющие, не задумываясь, судить, хороша книга или плоха — потому что такие правила никогда не научат отличить живое от неживого.