Знаменитый журналист о Петербурге, ностальгии и самой телевизионной стране в мире

Недавно Леонид Парфёнов представил в Петербурге четвертый том своего книжного сериала — «Намедни. 1991-2000». Очередной выпуск оказался самым большим по объему — 342 феномена, как это называет сам автор. Что, в общем, неудивительно. Описываемое время, когда страна переходила из одного строя, из одного состояние — в другое, ведь совсем близко. Принцип монтажа, впрочем, остался тот же: «События, люди, явления, определившие образ жизни, то, без чего нас невозможно представить, еще труднее понять». Земфира и Степашин-Примаков, скажем, на одном развороте.

В четвертой книге книжного «Намедни» оказалось на удивление много Петербурга и феноменов с ним связанных: переименование города в девяносто первом, пиво «Балтика», Нобелевская премия Жореса Алфёрова, похороны царской семьи, «Брат» и «Брат-2». Да и второй президент, появляющийся на захлопе книги — тоже, знаете ли, петербургская кааба.

Собственно, и сам Леонид Парфёнов этому городу не чужой: здесь учился на журфаке, здесь делались его фильмы о Пушкине, Набокове, Гоголе, цикл «Российская империя»…

— Леонид Геннадьевич, вы много работали и на телевидении, и в печатных СМИ. Как бы вы оценили место в нынешней российской жизни того и другого?

— Насчет того, что много работал в печатных СМИ — вы мне польстили. Я ведь работал главным редактором «Русского Ньюсуика» с телевизионным багажом — выпускаешь номер, и думаешь: какая фотография будет? Я без картинки не могу, я все же телевизионный человек. Хотя шесть лет уже не работаю в штате ни одной телекомпании. Я предприниматель без образования юридического лица. Пишу книжки, снимаю фильмы для Первого канала, больше ничего не делаю. За три года издал четыре тома «Намедни». Фильмы делал: «Птица Гоголь» — две серии, «Хребет России» — четыре серии. «Зворыкин-Муромец», кино про основоположника телевидения Зворыкина — две серии. Плюс односерийный хулиганский фильм «С твердым знаком на конце» — на двадцатилетие газеты «Коммерсантъ», для внутреннего журналистского употребления, хотя его тоже показали на Первом канале.

Мы, конечно, самая телевизионная страна в мире. Наряду с США. Но в США еще и очень сильны печатные СМИ, там большие тиражи изданий. У нас же они мизерные. В Петербурге тираж того же «Коммерсанта» — десять тысяч. В Питере, скажем, нет ни одного издания, которое бы приходило в каждый дом, как когда-то «Смена» и «Ленинградская правда». «Невское время» пишет себе тираж 30 000, но это смешно в пятимиллионном городе. При этом половина этого тиража раскладывается на креслах самолетов авиакомпании «Пулково». По-моему, с этим у нас всё очень плачевно. И это не проблема СМИ. Число людей, которые хотят читать про всё, от долгов Дерипаски до премьеры в Михайловском театре — невелико. Сто тысяч на всю Россию. Как раз тираж «Коммерсанта»

— Не хотели бы вы снять фильм про Петербург, что-то вроде «Истории одного города»?

— Наверное, стоило бы это сделать, но в ближайших планах этого нет. Одно время очень хотел. Даже название придумал для фильма — «Санкт-Ленинград». Но не случилось.

— Жалеете?

— Я вообще мало о чем жалею. Мне, например, не свойственна ностальгия. Когда говорят: «Вот, золотые времена НТВ...» Не знаю, не было за всю мою более чем тридцатилетнюю карьеру времен, которые можно было бы назвать золотыми. «Ящик» в силу своей технологичности приучает ни о чём не жалеть и не хныкать. Тогда были такие возможности, сейчас такие. Какие есть возможности, такие и реализовываешь.

— В последнее время вы много общаетесь с вашими поклонниками — и в блоге, и на встречах с читателями. О чём больше всего спрашивают?

— Вопросы глобального характера часто задают, будто я баллотируюсь куда-то. Правда ли, что жизнь за бугром сильно лучше, и что нужно сделать, чтобы у нас было также, например. Ну да, золотой миллиард: Америка, Япония, Западная Европа, — живёт сильно лучше. Но там на 80 лет не отменяли религию и частную собственность. Петербург в этом смысле является доказательством, что мы все некоторые омонимы. Мы называемся русскими, но к тем русским, которые были до семнадцатого года, имеем отдаленное отношение. Походив по этому городу, диву даешься, какое количество, сколько десятков тысяч было семей и с каким годовым доходом. Семей, которые жили во всех эти пяти-семи-десятикоминатных квартирах. Это всё нынешние коммуналки, которые не будут раскуплены никогда, потому что никогда не будет такого богатого населения в этом городе. Можно отойти на два шага от Невского, чтобы понять, что это абсолютно бесперспективно в риелторском отношении. И очень многие выбирают жизнь на Западе, потому что они не готовы ждать, когда здесь будет также в том, что касается образования, страховой медицины, сознания налогоплательщиков, когда ты знаешь, на что идут деньги, которые платишь. И осуждать никого за это нельзя. У людей одна жизнь и прожить они ее хотят лучше, чем это предписано здешним сценарием.

— Ваше самое сильное впечатление от нынешнего визита?

— Я вчера зашел в Музей Зощенко на канале Грибоедова. Раньше всё как-то не получалось. Туда, во-первых, войти не так просто, в этот двор, кодовый замок, потом там вечно какие-то выходные. Вот, наконец, попал. Я там прочитал вновь после долгого перерыва статью Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград». Я ведь сдавал это в Университете, и тогда, надо сказать, это не вызывало у меня особого протеста. И знаете, напиться — это самое мягкое ощущение, которое возникает после прочтения этого текста. Это пародия на русский письменный. Да нет, это даже трудно спародировать, это можно только переписывать. В этом городе написано, всего шестьдесят лет назад. Ничтожный срок с точки зрения истории, совсем близко. Просто ужас.

Фото: Екатерина Никитенко