| Информация к размышлению:
- Родился в Ленинграде в январе 1954 года. В 1976 году окончил Восточный факультет Ленинградского университета, поступил в аспирантуру Ленинградского отделения Института востоковедения, где работает доныне. Круг научных интересов — средневековая бюрократия Китая и законы, регулировавшие ее деятельность, обеспечивавшие ее стабильность и эффективность. Опубликовано более 40 научных работ, главным образом посвященных культурологическому анализу свода уголовных законов китайской династии Тан — «Тан люй шу и». Кандидат исторических наук. «Драбант» семинара Бориса Стругацкого. В фантастике дебютировал в 1979 году рассказом «Великая сушь». Автор десятка романов и нескольких сборников рассказов, один из лидеров «четвертой волны» советской фантастики. Участвовал в проекте «Секретные материалы», публиковался в антологиях Андрея Черткова из цикла «Время учеников». Вместе с Игорем Алимовым под псевдонимом Хольм ван Зайчик создал цикл «Евразийская симфония». В 1987 году отмечен Госпремией РСФСР как один из авторов сценария фильма Константина Лопушанского «Письма мертвого человека». Принимал участие в создании сценария для другого фильма Лопушанского по повести братьев Стругацких «Гадкие лебеди». Лауреат премий «Аэлита-Старт», «Интерпресскон», «Бронзовая улитка», «Странник», «Меч Бастиона», «Золотой кадуцей» и многих других. Публицист, эссеист, человек с активной жизненной позицией. Живет и работает в Санкт-Петербурге.
— В последние годы вы пишете все меньше и меньше, публикуетесь все реже и реже. Не боитесь, что читатель, особенно молодой, вас забудет?
— Более всего на свете всякий человек боится смерти. И совершенно правильно боится — хорошего в ней нет. Но даже если он только тем и будет заниматься, что ее бояться, это лишь отравит ему жизнь, но ничего не поделает со смертью. Все там будем.
В последние годы я больше занимаюсь наукой, мне это сейчас оказалось интереснее, приносит больше удовлетворения. В одном из интервью я уже говорил, что в науке сейчас, при всем ее бедственном положении, еще сохранилась возможность для серьезных высказываний.
Честно говоря, по-настоящему меня ужасает только то, что в сутках становится все меньше часов, в месяцах — все меньше дней, а в годах — все меньше месяцев.
— Вопрос как к одному из тех, кто донес до отечественного читателя произведения Хольма ван Зайчика: жив ли этот проект, есть ли у него перспективы? Ведь у великого еврокитайского гуманиста в России до сих пор масса поклонников...
— То, что книги ван Зайчика перестали переиздаваться, как нельзя лучше характеризует коммерческие его перспективы и любовь к нему его поклонников. Я не хочу их как-то обидеть, Боже упаси — просто, видимо, их множество оказалось, или мало-помалу сделалось, относительно немногочисленным. Карусель потребления засасывает, и фраза Богдана «Я бы мог, конечно, зарабатывать больше, но тогда у меня не было бы времени по весне выезжать за город и до самых сумерек слушать, как тает снег», видимо, уже не находит отклика даже у самых приличных людей. Еще восемь лет назад было иначе.
Что же до перспектив творческих... Опыт показывает: никогда не говори «никогда». Но вероятность продолжения сериала на данный момент представляется мне чисто умозрительной. Время сменилось, мы изменились. То, что писал ван Зайчик, теперь заявляют, как свое наболевшее, даже депутаты... Когда Зюганов публично восхищается нетленным ламой и исходящим от него запахом, Восток сразу становится куда менее обаятельным. А после того, как в последнем томе ван Зайчик фактически предсказал события в Грузии — даже переводить как-то страшновато.
— Можно понять, почему в СССР писатели, в том числе и фантасты, частенько вкладывали в уста своих героев публицистические пассажи, отражающие взгляды и убеждения авторов. Но зачем вы делаете это сегодня, когда можно свободно опубликовать статью или эссе на любую тему в толстом литературном журнале или в центральной газете? Вас не смущает, что именно с вашей подачи в лексикон критиков вошел термин «синдром дискеты», а роман «Звезда Полынь» и вовсе назвали новой инкарнацией «секретарской прозы»?
— С тех пор, как «Литературка» ни за что ни про что меня на всю страну ославила идеологом русского нацизма, меня не смутить уже никакими ярлыками.
С другой стороны, отчетливо помню, как несколько эпох назад, когда в Доме Писателей демонстрировался только что вышедший на экраны «Осенний марафон», один наш большой тогдашний человек (кажется, Шалимов, но не уверен) предложил другому нашему тогдашнему большому человеку (Томилину) сходить посмотреть. На что тот ответил: «Ни в коем случае. Терпеть не могу все эти володинские сопли».
Я слышал это совершенно случайно, но, конечно, собеседники от меня и не таились. Это было честно высказанное мнение. И я, совсем еще желторотик, навсегда понял: будь ты хоть трижды гений, никогда ты не сумеешь понравиться всем.
Но попробуйте представить, что осталось бы от Володина и от его шедевра, если бы Александр Моисеевич, принимаясь за пьесу «Осенний марафон», думал, как бы ему плюс ко всему еще и вызвать одобрение Томилина.
Учтем и вот что: немалую долю критиков, ставящих на мне самые страшные штампы, составляют те, кто на самом деле очень хотел бы Рыбакова (как и ван Зайчика, кстати) обвинить лишь в одном-единственном грехе: в антисемитизме. Но это крайне трудно, оба они подчеркнутые анти-антисемиты. Однако среди прочих, как теперь модно говорить, месседжей их произведений существенным является абсолютно непритворное и, как на грех, весьма убедительное описание евреев как просто хороших людей среди прочих хороших людей. Думаю, не в последнюю очередь именно из-за этого «Дело непогашенной луны» было опубликовано в Израиле раньше, чем у нас. Наверное, им показалось это важным, потому что без изживания рудиментов «избранности» устойчивая нормальная жизнь не сложится. Но некоторых «избранных» такой месседж ранит куда больней антисемитизма и приводит буквально в умоисступление — потому что попадает в точку. И честно возразить они не могут, потому что попробуй возрази — сразу проговоришься насчет своих реальных переживаний и претензий. Вот и начинается: «Рыбаков — беспомощный и очень неумный графоман», «из Рыбакова писатель, как из жопы соловей», он «воспевает импотенцию»... И прочая пена на губах.
Собаки лают — караван идет. И, как пела Новелла Матвеева: «Мой караван шагал через пустыню. Первый верблюд о чем-то с грустью думал, и остальные вторили ему».
Теперь по существу.
Почему-то считается, что если несколько станиц описывать, как трахаются во время менструаций или тужатся на горшке, это литература. А если потратить столько же страниц на описание того, о чем и как люди думают, это всего лишь публицистика.
Когда-то Борис Стругацкий утверждал, что думать — это не роскошь, а обязанность.
Когда-то фантастика считалась уникальным видом литературы, где описываются приключения не только тела, но и мысли. Единственным видом литературы, где идея может быть не менее важным персонажем произведения, чем двуногие прямоходящие. А то, как идея воплощается в реальной жизни, какие последствия вносит в быт людей и в их повседневные, вроде бы от всех идей далекие отношения, какие страсти возбуждает и какие расколы провоцирует, именно благодаря фантастике может быть не менее интересным, чем то, кто в кого стрельнул из-за миллиона баксов или кто кого придушил из жгучей ревности.
Когда-то был такой писатель: Иван Ефремов — по сути, сплошная дискета, без единой паузы на перезагрузку. Читают его теперь, правда, довольно редко — но памятником эпохи, ее надежд, достижений и заблуждений, он остался навсегда. А многих, кто тогда же, и даже позже, обходился без единой дискеты в своих отнюдь не менее толстых книгах, уже и под пыткой не вспомнят.
После выхода «На чужом пиру» дискету Сошникова несколько раз как самостоятельный текст тиражировали в сети и даже просили у меня для бумажного издания — в виде статьи она была, сколько я помню, опубликована в «Часе пик». Но если бы до того она как часть художественной книги не вышла книжным тиражом — ничего подобного бы не случилось.
Это к слову.
Помните, в «Возвращении со звезд» Эл Брегг рассказывает, почему во время полета не читал художественных книг, а в конце концов занялся математикой, не имея к ней поначалу ни малейшей склонности? «Когда связь с Землей полностью прервалась и мы повисли вот так, совершенно неподвижно по отношению к звездам — читать, как какой-то Петер нервно курил папиросу и мучился вопросом, придет ли Люси, и как она вошла, и на ней были перчатки... Сначала смеешься совершенно идиотским смехом, а потом просто злость разбирает».
Вот так примерно я теперь, за редкими исключениями, читаю нынешнюю фантастику. С той лишь разницей, что вместо Люси и перчаток у нас... нужное вписать.
Наше время напоминает мне относительно недавнюю эпоху, когда товарищ Киров сказал: «Время спорить прошло, настало время работать». Имелось в виду, что думать уже не обязательно, жизнь вырулила наконец на правильную дорогу, и теперь все зависит только от упорного труда, деловых качеств, практической сметки. Жить товарищу Кирову оставалось года два. Кто еще немножко помнит историю, без обращения к Интернету сообразит, что потом началось. Строй сейчас другой, и мир другой, и поэтому опасности совершенно другие, я их коснусь чуть позже, а сейчас вот что хочу сказать: всегда, когда нас пытаются уверить, будто время думать прошло и надо просто крутиться, мол, что потопаешь, то и полопаешь — жди беды.
А то, что ни одно произведение нельзя создать так хорошо, как хотелось бы, как оно предстает в замысле — это непреложный факт, доставляющий любому художнику очень много скорби. Но всякий раз надеешься, что зазор удастся свести к минимуму. И надежда эта меня, например, всегда побуждает очень прислушиваться к мнению оппонентов и стараться, насколько возможно без измены себе, его учитывать. И больно, когда надежда не вполне оправдывается. Поэтому огорчить меня, конечно, можно. Затравить тоже, наверное, можно. Но вот поменять — нет. Меняюсь я только сам.
— Недавно в журнале Бориса Стругацкого «Полдень. XXI век» вышла ваша повесть «Стажеры как предчувствие», в которой вы иронизируете над конъюнктурными кинопостановками по творчеству АБС. В то же время вы сами принимали участие в работе над «Гадкими лебедями» Константина Лопушанского. По каким критериям вы отличаете качественную экранизацию Стругацких о поделки? Сам Борис Натанович, как известно, одобрил и «Гадких лебедей», и «Обитаемый остров» Бондарчука...
— Начнем с конца, потому что сперва о главном.
Дай Бог Борису Натановичу здоровья. Если он получил от фильмов хоть немного добавочных положительных эмоций — уже хорошо.
Теперь об остальном.
Тема «Лебедей» мне очень близка, и потому я согласился на предложение Константина Лопушанского составить ему компанию (побыть, проще говоря, думающей пишущей машинкой) в работе над сценарием по этой очень мною любимой книге. У меня была надежда, что я хоть что-то сумею в фильм привнести от своего понимания — и эта надежда в некоторой степени, несмотря ни на что, все же оправдалась. У меня очень много претензий было к режиссеру во время работы, отчасти я дал это почувствовать в нашей беседе, опубликованной в «Если» . Много было претензий и к самому фильму. Но вот когда мы с женой его смотрели на премьере, она вдруг сказала: «Классное кино. Дождь прямо за шиворот течет». И я подумал, что одна эта похвала перешивает многие мои претензии: Лопушанскому удалось создать на экране живой мир.
Об «Острове», при том, что формально он воспроизводит первоисточник гораздо дотошней, это вряд ли можно сказать. Я его скачал с месяц назад, специально посмотрел. Во-первых, основной пафос книги — это то, как персонаж поэтапно осознает, в каком мире живет, как этот мир устроен, где его настоящий спрут и где у этого спрута сердце. Мотив осмысления и осознания, на мой взгляд, в фильме полностью утрачен среди беготни и спецэффектов. А во-вторых, насчет живого мира... я сейчас крамолу скажу... скажу, как надо было снимать «Остров». Не монорельсы фальшивые крутить по вычурным городским магистралям на длинных тонких, как у поганок, ножках и не волосы красить в дикие цвета. Надо было снимать абсолютно узнаваемый достоверный СССР 60-х годов, перенесший атомную войну. Скажем, Никита оказался еще чуть-чуть глупее, чем был, и кубинский кризис перерос в прямой конфликт. Пиджаки тогдашние, брюки тогдашние, улицы, машины и троллейбусы на улицах тогдашние, кофточки на девушках тогдашние, общепит тогдашний... Конечно, никаких прямых аналогий, только образный ряд. «Я шагаю по Москве», но за колючкой и под треск дозиметров. Очень хорошие, полные идеалов люди — а Гай и Рада замечательные люди, не хуже молодых персонажей Данелия, это предельно важно — в исковерканной и калечащей реальности, где все их хорошие качества лишь делают их марионетками в руках уродов. Вот это был бы мир. Саракш бы заиграл совершенно по-иному. А ведь Стругацкие, в сущности, именно это и писали. Вспомните хоть битое стекло на стене вокруг психушки, где держат Максима. Но дело в том, что тогда в фильме появилась бы идея, идея очень современная — оказалось бы, что ничего не изменилось, и по-прежнему любые наши замечательные качества в любой момент готовы сделать из нас марионеток в руках уродов, если только мы утратим осторожность, перестанем анализировать происходящее и начнем воспринимать предложенный нам путь как единственно возможный.
Но все это — двигаемся от конца вопроса к его началу — имеет весьма малое отношение к «Стажерам как предчувствию». Я просто поражаюсь: неужели кто-то всерьез может предположить, будто я писал свой текст как иронию по поводу конкретной экранизации? Посмотрел кинишко и, от поспешности натыкаясь на шкафы и роняя стулья, бросился молотить по клавишам... Даже элементарную арифметику народ разучился применять: если повесть оказалась в журнале в срок, достаточный для публикации в феврале, а фильм вышел, дай Бог, в январе, она никак не могла быть написана по его поводу. Знайте, люди: текст был написан в июле 2008-ого года, когда даже ролики еще не мелькали на экранах, и даже предположить нельзя было, что персонаж окажется и впрямь провинциалом и «юным ангелом-стахановцем» по виду. Это я просто так в точку попал в очередной раз. Настолько попал, что и впрямь может создаться впечатление, будто повесть возникла уже пост-фактум. Такое много раз бывало. Скажем, теперь уж и не вспомнит никто, что, когда делался «Гравилет», еще и в помине не было Думы, а был Верховный Совет, и компартия была под запретом.
Конечно, определенные личные впечатления, полученные во время работы над «Лебедями», нашли свое отражение в «Стажерах». Но главным для меня тут было то, о чем удобнее рассказать отдельно.
— Сейчас в Питере готовятся к изданию две антологии, входящие в проект Андрея Черткова «Время учеников». Два ваших рассказа уже издавались в рамках этого проекта девять лет назад, еще одно произведение, насколько мне известно, вскоре будет напечатано... Не унизительно ли это для писателя — работать в рамках мира и эстетики, заданных другими? Не оскорбляют ли такие тексты память братьев Стругацких, чья популярность так или иначе эксплуатируется авторами «вторичных произведений»?
— Снова с конца: относительно оскорбительности лучше было бы, конечно, спросить не меня, а Бориса Натановича. Я же, если воспользоваться крылатой фразой из «Собаки на сене», полагаю, что «любовью оскорбить нельзя».
Но прошу заметить: именно любовью — об иных мотивациях и разговор иной.
А если эту фразу держать в памяти, тогда сразу становится ясен ответ и на предыдущий вопрос: любовь и унизительной быть не может для любящего.
Стругацкие — замечательные писатели, и одним из самых серьезных их вкладов в культуру является, рискну сказать, не столько изощренное, мастерское позднее творчество, сколько лучшее за всю историю нашей литературы, предельное, самое художественное, самое эмоционально притягательное изображение советской сказки. Так называемый Мир Полудня, собственно, символом советской сказки и стал. В этой роли он и у меня выступает. То, что он уже почти забыт и практически непонятен новым поколениям, обусловлено не столько его собственными слабостями и недостатками, сколько работой современных башен противобаллистической защиты. Люди, четверть века назад захватившие Центр, в отличие от героев «Обитаемого острова» и не подумали его взрывать. Просто сменили программу вещания. Молодые Стругацкие такой вариант, кстати, в своей книге полагали весьма вероятным и, поскольку сами тогда еще вовсю «хотели странного», отнюдь не одобряли.
Мир становится все более однородным, безальтернативным. Экономика все более становится глобальной. Все ее исступленное верчение зависит только от одного: люди должны все больше и больше покупать. Стоит им хоть чуть-чуть ослабить покупательский натиск, экономика рушится. Это стало предельно ясно в последние месяцы, но то, что эта опасность заложена в восторжествовавшей модели развития изначально и неизлечимо, всем, кто хоть мало-мальски смотрит по сторонам и обдумывает увиденное, ясно уже достаточно давно. Чтобы покупать все больше, чтобы не случился коллапс, который может зайти сколь угодно далеко, вплоть до всеобщего голода и того, что может за ним последовать, во-первых, должно производиться все больше и больше товаров, и во-вторых, у людей должно быть все больше и больше денег. Первое стремительно съедает все ресурсы и разрушает экологию до основания безо всякого затем — причем ни для чего. Для того только, чтобы нарастал и нарастал сиюминутный круговорот потребления. Второе приводит к тому, что самыми состоятельными, самыми покупательски состоявшимися становятся даже не те, кто много производит товаров и услуг, и не те, кто организует такое производство, а те, кто напрямую производит деньги. Желательно, из воздуха — потому что не из воздуха произвести столько денег, сколько нужно, чтобы экономика продолжала работать по нарастающей, уже невозможно. Рекламный стандарт потребления срисован именно с таких. Так что по обоим параметрам это смертельно опасный тупик. Но есть еще и третий параметр — духовный. В этой схеме человек в целом, человек как таковой становится не более чем придатком магазина. Его единственная по-настоящему важная функция — в поте лица потреблять. Производить все больше, чтобы покупать все больше, чтобы потом, напрягая все силы, производить еще больше, чтобы потом, уже вообще не помня себя, покупать еще больше... Выматываться, чтоб не оказаться лузером, на работе так, чтобы ни дня без стимуляторов, а после работы, потребляя, выматываться так, чтобы ни дня без антидепрессантов. И замечательно — тогда фармацевтика тоже загружена по самое не могу, процесс идет. Это тоже тупик. Современная экономика, претендующая стать единственной и глобальной, работать иначе просто не может. Это катящаяся под откос телега. Радоваться тому, что ее скорость все растет, мечтать о том, чтобы она росла, если телега вдруг замедлилась, могут лишь те, кто последние остатки разума потерял в бешеной круговой гонке «бизнес-шоп», «бизнес-шоп», бизнес-шоп». Понятно, что при такой жизни человек может хоть как-то оттянуться, лишь кого-то от души постреляв. Что мы и наблюдаем во все возрастающих дозах.
Коммунистической эксперимент, при всей его чудовищности, был единственной исторически значимой попыткой выскочить из этой ловушки. Сабельным ударом черкнуть поперек траектории качения. А значит, советский опыт, его позитивные ценности, его конструктивные составляющие, все, что духовно и ненасильственно обеспечивало это самое «поперек», заслуживают самого тщательного, самого уважительного, самого благоговейного изучения и, возможно, использования.
Мир Полудня является совершенным воплощением некоторых из этих ценностей. Он наиболее полно и маняще отразил фактически единственную разработанную мировой культурой открытую, устремленную в будущее, неретроградную альтернативу (под ретроградными я имею в виду, например, идеологию «Талибан»).
Поэтому он имеет непреходящую ценность. Не сам по себе, но как часть того положительного, конструктивного, осмысленного и вдохновляющего, что было создано при Совдепе.
Я уж не говорю о том, что для всякого мало-мальски порядочного человека защита того, что подвергается массированным бездумным, огульным нападкам, является моральным императивом. Просто из элементарного чувства справедливости.
А современная система противобаллистической защиты внедряет в нас убеждение, что положительного опыта семьдесят советских лет русской истории вообще не имели. А все, что хранит в качестве такого положительного опыта коллективная память, выжигается каленым железом. Иногда сознательно, нарочито. А иногда и явно из внутренних, чисто духовных побуждений, как раздражающий символ утраченной тобой лично, но объективно не угасшей мотивационной альтернативы, как намек на то, что если ты сам не видишь разнообразия мира, это не значит, что его нет, а значит только, что у тебя кирдык с глазами...
Я все ждал: когда же интеллигенты до Гагарина доберутся? Ладно — лагеря, культ, сифилитические большевики доброго царя замучили; тут понятно. Ладно, Гитлера победили только потому что садист и маньяк Сталин безжалостно завалил трупами собственного народа чувствительный, не привыкший к виду крови вермахт. Но вот этот крепко вбитый сверкающий гвоздь когда же постараются выдернуть из мировой истории и сказать, что его почитай и не было, а была только та же рыхлая ржавчина, та же тоска, то же мучительство и коверкание человеческих судеб? Дождался: Герман-младший сдюжил «Бумажного солдата». Ложь на лжи, даже просто по-человечески. Чтобы на молодежной вечеринке начала шестидесятых никто ни разу не засмеялся! Только стонут. И ведь найдутся уже молодые, кто не знает того времени и поверит... Как же надо для такого творчества брезговать теми, кому любо на благо Родины ковать что-то железное! Как запальчиво стремиться свою нынешнюю желчь проиллюстрировать высосанными из пальца моделями, выдавая их за наше реальное прошлое! Трансплантировать нынешнюю бесцельность в иных, не таких, увлеченных, мечтающих, целеустремленных и нежелчных! В тех, кто только и являет собою напоминание о возможности выбора!
Вот о чем я писал «Стажеров»... «Бумажного солдата», кстати, тоже тогда еще не видев.
Но мы же все много лет под этим излучением живем, давно выучили его спектр и частоты...
А вы мне про секретарскую прозу. Да тут речь идет о жизни и смерти человечества!
(С) Вячеслав Рыбаков, Василий Владимирский, 25.03.2009 |
