Надежда Александровна Тэффи

[Ирыся]

Надежда Александровна Лохвицкая (писательский псевдоним - Тэффи - впервые подписала ним одноактную пьесу "Женский вопрос").
Родилась 24 апреля (по другим сведениям, 9 мая) 1972 года в Петербурге, в дворянской семье. Была очень образованной девушкой и, иногда, с удовольствием это подчеркивала.

Ее отец был известным адвокатом, профессором криминалистики, издателем и редактором журнала "Судебный вестник", мать - обрусевшая француженка, хорошо знавшая русскую и западноевропейскую литературу. И надо отдать должное родителям - в своей семье они вырастили  сразу двух писательниц -  старшая сестра Мария была известной поэтессой (псевдонимом Мирра), ее называли "русской Сафо".

Литературой Тэффи увлекалась с детства, но ее первые публикации появились только в 1901 году. Дебютировала она как поэтесса в журнале "Север". Это было стихотворение "Мне снился сон, безумный и прекрасный..." И только через несколько лет она стала печатать  свои фельетоны. Тэффи была талантливым  публицистом, ее тексты звучали злободневно и остроумно.

В 1908 году из юмористического еженедельника "Стрекоза" образовался журнал "Сатирикон". Работа в нем сопровождалась новым творческим взлетом Тэффи. Она стала необыкновенно популярной. В ее честь были названы духи и конфеты. Ее талант снискал любовь абсолютно разных людей (она нравилась Николаю II и Ленину).

Тэффи была также постоянной сотрудницей издания "Русское слово", основанное  Иваном Сытиным.
                                                                                           
Продолжение следует...

[Ирыся]

За окном  снова  гуляет необузданный капитализм, и  деньги из одних карманов должны регулярно перетекать в карманы другие. Мы стали легко управляемым обществом потребителей - покупаем нужные и не совсем предметы, реагируя иногда только на внешнюю оболочку, призывы рекламы или всевозможные акции, обещающие "бесплатный кусок сыра". Рассказ Тэффи "Жизнь и воротник" опять стал актуален.

                         

[Ирыся]

                                    ЖИЗНЬ И ВОРОТНИК

Человек только воображает, что беспредельно властвует над вещами. Иногда самая невзрачная вещица вотрется в жизнь, закрутит ее и перевернет всю судьбу не в ту сторону, куда бы ей надлежало идти.

Олечка Розова три года была честной женой честного человека. Характер имела тихий, застенчивый, на глаза не лезла, мужа любила преданно, довольствовалась скромной жизнью.

Но вот как-то пошла она в Гостиный двор и, разглядывая витрину мануфактурного магазина, увидела крахмальный дамский воротник, с продернутой в него желтой ленточкой. Как женщина честная, она сначала подумала: «Еще что выдумали!» Затем зашла и купила.

Примерила дома перед зеркалом. Оказалось, что если желтую ленточку завязать не спереди, а сбоку, то получится нечто такое, необъяснимое, что, однако, скорее хорошо, чем дурно.

Но воротничок потребовал новую кофточку. Из старых ни одна к нему не подходила. Олечка мучилась всю ночь, а утром пошла в Гостиный двор и купила кофточку из хозяйственных денег. Примерила все вместе. Было хорошо, но юбка портила весь стиль. Воротник ясно и определенно требовал круглую юбку с глубокими складками.

Свободных денег больше не было. Но не останавливаться же на полпути? Олечка заложила серебро и браслетку. На душе у нее было беспокойно и жутко, и, когда воротничок потребовал новых башмаков, она легла в постель и проплакала весь вечер.

На другой день она ходила без часов, но в тех башмаках, которые заказал воротничок. Вечером, бледная и смущенная, она, заикаясь, говорила своей бабушке:
– Я забежала только на минутку. Муж очень болен. Ему доктор велел каждый день натираться коньяком, а это так дорого.
Бабушка была добрая, и на следующее же утро Олечка смогла купить себе шляпу, пояс и перчатки, подходящие к характеру воротничка.

Следующие дни были еще тяжелее. Она бегала по всем родным и знакомым, лгала и выклянчивала деньги, а потом купила безобразный полосатый диван, от которого тошнило и ее, и честного мужа, и старую вороватую кухарку, но которого уже несколько дней настойчиво требовал воротничок.

Она стала вести странную жизнь. Не свою. Воротничковую жизнь. А воротничок был какого-то неясного, путаного стиля, и Олечка, угождая ему, совсем сбилась с толку.

– Если ты английский и требуешь, чтоб я ела сою, то зачем же на тебе желтый бант? Зачем это распутство, которого я не могу понять и которое толкает меня по наклонной плоскости?

Как существо слабое и бесхарактерное, она скоро опустила руки и поплыла по течению, которым ловко управлял подлый воротник.

Она обстригла волосы, стала курить и громко хохотала, если слышала какую-нибудь двусмысленность.

Где-то, в глубине души, еще теплилось в ней сознание всего ужаса ее положения, и иногда, по ночам или даже днем, когда воротничок стирался, она рыдала и молилась, но не находила выхода. Раз даже она решилась открыть все мужу, но честный малый подумал, что она просто глупо пошутила, и, желая подольстить, долго хохотал.

Так дело шло все хуже и хуже.

Вы спросите, почему не догадалась она просто-напросто вышвырнуть за окно крахмальную дрянь?

Она не могла. Это не странно. Все психиатры знают, что для нервных и слабосильных людей некоторые страдания, несмотря на всю мучительность их, становятся необходимыми. И не променяют они эту сладкую муку на здоровое спокойствие – ни за что на свете.

Итак, Олечка слабела все больше и больше в этой борьбе, а воротник укреплялся и властвовал.

Однажды ее пригласили на вечер. Прежде она нигде не бывала, но теперь воротник напялился на ее шею и поехал в гости. Там он вел себя развязно до неприличия и вертел ее головой направо и налево.

За ужином студент, Олечкин сосед, пожал ей под столом ногу. Олечка вся вспыхнула от негодования, но воротник за нее ответил:
– Только-то?
Олечка со стыдом и ужасом слушала и думала:
– Господи! Куда я попала?!

После ужина студент вызвался проводить ее домой. Воротник поблагодарил и радостно согласился, прежде чем Олечка успела сообразить, в чем дело. Едва сели на извозчика, как студент зашептал страстно:
– Моя дорогая!

А воротник пошло захихикал в ответ. Тогда студент обнял Олечку и поцеловал прямо в губы. Усы у него были мокрые, и весь поцелуй дышал маринованной корюшкой, которую подавали за ужином. Олечка чуть не заплакала от стыда и обиды, а воротник ухарски повернул ее голову и снова хихикнул:
– Только-то?

Потом студент с воротником поехали в ресторан, слушать румын. Пошли в кабинет.
– Да ведь здесь нет никакой музыки! – возмущалась Олечка. Но студент с воротником не обращали на нее никакого внимания. Они пили ликер, говорили пошлости и целовались.

Вернулась Олечка домой уже утром. Двери ей открыл сам честный муж. Он был бледен и держал в руках ломбардные квитанции, вытащенные из Олечкиного стола.
– Где ты была? Я не спал всю ночь! Где ты была?

Вся душа у нее дрожала, но воротник ловко вел свою линию.
– Где была? Со студентом болталась!

Честный муж пошатнулся.
– Оля! Олечка! Что с тобой! Скажи, зачем ты закладывала вещи? Зачем занимала у Саговых и у Яниных? Куда ты девала деньги?

– Деньги? Профукала!
И, заложив руки в карманы, она громко свистнула, чего прежде никогда не умела. Да и знала ли она это дурацкое слово – «профукала»? Она ли это сказала?

Честный муж бросил ее и перевелся в другой город.
Но что горше всего, так это то, что на другой же день после его отъезда воротник потерялся в стирке.

Кроткая Олечка служит в банке. Она так скромна, что краснеет даже при слове «омнибус», потому что оно похоже на «обнимусь».
– А где воротник? – спросите вы.
– А я-то почем знаю, – отвечу я. – Он отдан был прачке, с нее и спрашивайте.

Эх, жизнь!

[Ирыся]

                                                             
                                                                       Лень

Как-то мелькнуло в газетах известие, что кто-то открыл микроб лени, и что будто даже собираются строить специальный санаторий для лентяев, где их
будут лечить прививками, инъекциями, а в трудных случаях – удалением какой-то железы, которая развивается у лентяя внутри, под самым носом.
Если все это верно, то это ужасно!
Эта будет последняя несправедливость, выказанная человеком по отношению к лени.

Человек в ослеплении своем оклеветал это лучшее свое природное качество, отнес его к разряду своих недостатков и клеймит матерью пороков.

Когда Господь проклял Адама, Он сказал, что тот будет трудиться в поте лица.
Если бы Адам был человеком прилежным, он только усмехнулся бы:
– Трудиться в поте лица? Да что же можно иметь против такого приятного занятия? Это вполне соответствует моей натуре, и без всякого проклятия я предпочел бы это времяпрепровождение всякому другому!

Но не усмехнулся Адам и не обрадовался, а упал духом, и проклятие Господне было, действительно, наказанием, потому что поразило его в самые глубокие основы его существования – в его лень.
Не будь человек лентяем, на этом бы все и кончилось. Ковырял бы землю ногтями и получал бы от нее тернии и волчцы.

Но вот уже в пятом поколении родился первый лентяй Фовел, который сказал:
– Не хочу рыть землю руками. Мне лень. Нужно что-нибудь придумать, чтобы меньше трудиться и больше получать.
И выковал первую лопату.

Следующему лентяю показалось, что и лопата отнимает слишком много силы.
– Лень!
И припрег на помощь лошадь.
Когда был придуман паровой двигатель – это был светлый праздник для лентяев всех стран.

– Ну, теперь кончено! – ликовали они. – Довольно мы потрудились. Пусть теперь машина за нас поработает. А мы пока что отдохнем да покурим.
И затрещали машины, загудели паровики по всему миру.
Каждый лентяй взваливал на машину отрасль своего труда, придумывал, прилаживал, хитрил.

– Как бы так устроить, чтоб самому только пальцем шевельнуть, а все за тебя будет сделано!
Потому что истинный, глубокий и сущий лентяй ленив не только за себя, но и за других.

Если ему будет предоставлена возможность завалиться набок, а другие будут на него работать, он истомится и зачахнет от лени за других.
Кто испытывал когда-нибудь сознательно это могучее чувство, тот понимает, что именно оно движет человечество по пути прогресса.
Смотрит лентяй на улицу, видит: человек бредет усталый, прошел, по-видимому, много и еще, верно, должен далеко идти.
– Как ему не лень! Придумать бы такую машину, чтоб возила людей, и чтоб было скоро и недорого.

И вот трамвай, в сущности, уже заказан и ждет только человека, одаренного более острой и интенсивной ленью, который не только будет мечтать, но и, в порыве отчаяния, изобретет и выполнит этот заказ.
Когда изобрели электрические двигатели, лентяи устроили вокруг них целую вакханалию. Электричество должно их освещать, согревать, передвигать, увеселять, качать воду и разговаривать.

Лень овладела всем земным шаром. Затянула землю рельсами (лень ходить), телеграфными проволоками (лень писать), наставила антенны для беспроволочного телеграфа (лень проволоку тянуть), и все ей мало, все ищет она нового и все идет дальше.

Современный мир представляет картину полного расцвета самой кипучей деятельности. Дымят фабричные трубы, стучат моторы, гудят паровики, свистят ремни.
Что такое? Откуда такая неистовая энергия?
Нам лень – вот откуда.
Если присмотреться внимательно – мы окружены продуктами самой бешеной лени.

Вот ткацкая фабрика. Она возникла оттого, что бабам было лень ткать. Вот бумагопрядильная – оттого, что лень было прясть.
– Скажете: потребности росли?
У прилежного человека, соответственно с потребностями, растет только усердие, а разные хитрости, как бы поменьше трудиться да при этом еще получше результаты получить, – это уж лень, мать всех пороков.

Вот пришли вы к себе домой. Поднимает вас лифт, изобретенный человеком, которому не стыдно было сознаться, что шагать по лестнице лень. Отпираете дверь французским ключом, придуманным потому, что лень было за прислугу, поворачиваете электрический выключатель, придуманный феноменальным лентяем, которому тошно было даже за керосином послать.

В былые времена детей за леность секли. Но это, слава Богу, мало помогало. И, может быть, один из тех, которых за недосугом забыли вовремя высечь, и изобрел какое-нибудь усовершенствование, облегчающее его былой детский нудный труд.

Но если примутся радикально вылечивать лень, тогда все пропало. Тогда все остановится или пойдет назад.
– А мне не лень, – скажет купец, – из Новгорода в Москву на лошадках съездить. Время терпит.
– А мне не лень платье руками шить, – скажет портной. – К чему тут машинка?
– И на шестой этаж подняться не лень, и полотно ткать не лень: если поусердствовать, да приналечь, так почище фабричного будет.
И приналягут.

Лечиться, наверное, захотят многие, потому что лень доставляет большие страдания.
Стоит, например, у меня в комнате кресло, на котором разорвалась обивка. Но я тщательно скрываю ото всех это обстоятельство, прикрываю пледом, а людей, особенно зорких, прямо усаживаю на рваное место. Потому что, если увидят, посоветуют переменить обивку. Чего бы, казалось, проще? Но человек, одаренный истинной ленью, знает, что достаточно сказать необдуманное слово, как поднимется такая трескотня, что жизни не рад будешь.

Хорошо. Я переменю обивку, я пойду на это. Но знаете, что тогда будет? Вот что. Я скажу прислуге:
– Позовите ко мне обойщика, который живет тут на углу.
Прислуга пойдет, вернется, скажет, что обойщика не застала, и что нужно сходить утром. Пойдет утром, приведет обойщика. Тот спросит, какой кожей обить кресло, и предложит принести образцы.
– Не надо образцов. Делайте, как вам удобнее, – скажу я и подумаю, как он опять пойдет и опять придет.
– Нам все удобно, мы ведь кожу не с себя сдираем, – ответит он и пойдет за образцами.

Потом опять придет, опять уйдет и будет отпарывать старую обивку, из-под которой пойдет пыль и вылезет волос. А гвоздей в обивке много, и он будет их вытаскивать, а какой-нибудь мальчишка будет помогать, а обойщикова жена будет подметать сор; потом станут кроить кожу, прилаживать, потом пойдут, придут, уйдут... И все это из-за моего желания иметь целое кресло, и желания-то такого не острого, не важного, не радостного. Ну, разве не лень?

Нет, не могу. Чувствую, что легче было бы изобрести какую-нибудь такую машину, благодаря которой кресла сами собой бегали бы обиваться на какую-нибудь специальную фабрику.

Не надо санаториев, не надо губить лень. Пусть она развивается, крепнет и гонит скорее человечество к той прекрасной цели, к которой оно идет уже столько веков: ничего не делать и все иметь.

И последнее, что сделает человек, будет гигантский обелиск, а наверху сложенные руки и надпись:
«Лень – мать всей культуры».

[Ирыся]

                                               Сезон бледнолицых

Когда наступает так называемый «летний сезон», жены, матери, сестры, дети, няньки, кухарки и гувернантки, – словом, вся проза жизни, выезжают из города.
Как ни странно, но, кроме признанных законов природы и гражданина, существуют еще такие, о которых никто не знает, но которым все слепо подчиняются.
Скажите, есть ли такой закон, что человек летом непременно должен съезжать с того места, где он живет зимой?
Я знаю, что вы скажете.
Вы скажете, что закона такого нет, но что человеку вполне естественно менять душный город на деревенскую прохладу.
Вот тут-то вы и попадете впросак: о прохладе никто и не заботится.
Докажу примером.
Сотни петербуржцев едут на лето в Лугу. А жители Луги выезжают в окрестности города. Провинциалы сплошь и рядом приезжают на лето в Петербург (вы скажете – за прохладой?). Многие ездят летом в Севастополь, откуда местные жители разбегаются. Или в Одессу, которая летом тоже невыносима.
Не ясно ли, что дело здесь не в прохладе?
Признаемся откровенно:
– Каждое лето находит на нас странная блажь. И гоняет нас с места на место.
Если же сами мы не можем почему-либо сдвинуться, то выгоняем, по крайней мере, жену с гувернантками.
Остается в городе только «труженик-муж бледнолицый», которому, как известно, «не до сна».
И весь город принимает особый, «бледнолицый» вид.
Женщин и детей становится меньше.
Шляпы на женщинах становятся больше.
Открываются загородные сады и театры.
В театрах особый, «бледнолицый» репертуар; танцуют «матчиш», лягают «поло-поло» и лают басом «парагвай гвай-гвай». Последнее считается пикантным.
Все пьесы почему-то стараются ставить с музыкой. О постановке не особенно заботятся, потому что все равно ничего не видно.
Если сидишь во втором ряду, то иногда можно ухитриться увидеть кусочек сцены в щелочку между ухом и шляпой той дамы, которая сидит в первом ряду.
Остальные ничего не видят.
Один провинциал приехал специально в Петербург посмотреть «Веселую вдову».
Очень разочаровался.
– Вот так веселая вдова! Нечего сказать! Просто черная будка с зеленым бантом. Музыка еще туда-сюда, а уж посмотреть совсем не на что.
Ну, на то он и провинциал. Опытных людей не проведешь!
Они живо разберут, что шляпа, а что сцена.
Опытному человеку если станет любопытно, что на сцене происходит, он поманит к себе капельдинера, сунет ему двугривенный и шепнет на ушко:
– Пойди-ка ты, братец, да разнюхай хорошенько, что у них там делается. Потом приди, расскажи. Толково расскажешь – еще гривенник получишь.
Капельдинеру, конечно, приятно тоже заработать. Ну, он и старается. Если усердный человек попадется, так он так распишет, что и смотреть не надо. Лучше автора.
В Зоологическом саду тоже начинается «бледнолицый» сезон.
Администрация деятельно к нему готовится.|
Всюду прибиты дощечки с самыми странными надписями, предугадывающими и запрещающими самые неожиданные ваши желания.
«Медведя покорнейше просят зонтиком не дразнить».
Какие тонкие психологи додумались до этих слов! Как могли они знать, что при виде медведя у человека должно явиться непреодолимое желание дразнить его зонтиком? И почему именно зонтиком? Как жутко, что самые сокровенные и темные движения нашей души предугаданы администрацией Зоологического сада!
«Не совать окурков верблюду в нос» тоже «покорнейше просят господ посетителей».
Заметьте, какая спецификация. Администрация прекрасно знает, что никому не придет в голову дразнить верблюда зонтиком или совать окурки медведю в нос. Поэтому это и не запрещается. Вероятно, даже и случая такого не было.
Действительно, где же найдется такой идиот, который стал бы дразнить верблюда зонтиком? Вот медведя – это вполне естественно. Хотя и нехорошо.
Какое, должно быть, странное представление о людях сложилось у зверей Зоологического сада!
Двуногие, красноносые, с трудом удерживающие равновесие.
У их самок болтаются меховые хвосты не на том месте, где указано природой для всех животных... А на голове у них птичьи трупы...
Ходят красноносые, смотрят тусклыми глазами в благородные горящие звериные очи.
Высовывает тюлень голову из своей грязной лужи. С недоумением оглядывается кругом.
– Эт-та что за рыба? – тычет зонтиком двуногий. – Че-а-ек! Свари мне из нее уху! На пять персон!

[Gerbera]

У Тэффи есть замечательный рассказ "Роковая женщина". Я очень его люблю!

[Ирыся]

Демоническая женщина

Демоническая женщина отличается от женщины обыкновенной, прежде всего, манерой одеваться. Она носит черный бархатный подрясник, цепочку на лбу, браслет на ноге, кольцо с дыркой «для цианистого калия, который ей непременно принесут в следующий вторник», стилет за воротником, четки на локте и портрет Оскара Уайльда на левой подвязке.

Носит она также и обыкновенные предметы дамского туалета, только не на том месте, где им быть полагается. Так, например, пояс демоническая женщина позволит себе надеть только на голову, серьгу на лоб или на шею, кольцо на большой палец, часы на ногу.
За столом демоническая женщина ничего не ест. Она вообще никогда ничего не ест.
— К чему?

Общественное положение демоническая женщина может занимать самое разнообразное, но большею частью она — актриса.
Иногда просто разведенная жена.
Но всегда у нее есть какая-то тайна, какой-то не то надрыв, не то разрыв, о котором нельзя говорить, которого никто не знает и не должен знать.
– К чему?

У нее подняты брови трагическими запятыми, и полуопущены глаза.
Кавалеру, провожающему ее с бала и ведущему томную беседу об эстетической эротике с точки зрения эротического эстета, она вдруг говорит, вздрагивая всеми перьями на шляпе:
– Едем в церковь, дорогой мой, едем в церковь, скорее, скорее, скорее. Я хочу молиться и рыдать, пока еще не взошла заря.

Церковь ночью заперта.
Любезный кавалер предлагает рыдать прямо на паперти, но «она» уже угасла. Она знает, что она проклята, что спасенья нет, и покорно склоняет голову, уткнув нос в маховой шарф.
– К чему?

Демоническая женщина всегда чувствует стремление к литературе.
И часто втайне пишет новеллы и стихотворения в прозе.
Она никому не читает их.
– К чему?

Но вскользь говорит, что известный критик Александр Алексеевич, овладев, с опасностью для жизни, ее рукописью, прочел и потом рыдал всю ночь и даже, кажется, молился, – последнее, впрочем, не, наверное. А два писателя пророчат ей огромную будущность, если она, наконец, согласится опубликовать свои произведения. Но, ведь, публика никогда не сможет понять их и она не покажет их толпе.
– К чему?

А ночью, оставшись одна, она отпирает письменный стол, достает тщательно переписанные на машинке листы и долго оттирает резинкой начертанные слова «Возвр.», «К возвр.».
– Я видел в вашем окне свет часов в пять утра.
– Да, я работала.
– Вы губите себя! Дорогая! Берегите себя для нас!
– К чему?

За столом, уставленным вкусными штуками, она опускает глаза, влекомые неодолимой силой к заливному поросенку.
– Марья Николаевна, — говорит хозяйке ее соседка, простая, не демоническая женщина, с серьгами в ушах и браслетом на руке, а не на каком-либо ином месте, — Марья Николаевна, дайте мне, пожалуйста, вина.

Демоническая закроет глаза рукою и заговорит истерически:
– Вина! Вина! Дайте мне вина, я хочу пить! Я буду пить! Я вчера пила! Я третьего дня пила и завтра... да, И завтра я буду пить! Я хочу, хочу, хочу вина!
Собственно говоря, чего тут трагического, что дама три дня подряд понемножку выпивает? Но демоническая женщина сумет так поставить дело, что у всех волосы на голове зашевелятся.

– Пьет.
– Какая загадочная!
– И завтра, говорит, пить буду...
Начнет закусывать простая женщина, скажет:
– Марья Николаевна, будьте добры, кусочек селедки. Люблю лук.
Демоническая широко раскроет глаза и, глядя в пространство, завопит:
– Селедка? Да, да, дайте мне селедки, я хочу есть селедку, я хочу, я хочу. Это лук? Да, да, дайте мне луку, дайте мне много всего, всего, селедки, луку, я хочу есть, я хочу пошлости, скорее... больше... больше, смотрите все... я ем селедку!

В сущности, что случилось?
Просто разыгрался аппетит, и потянуло на солененькое. А какой эффект!
– Вы слышали? Вы слышали?
– Не надо оставлять ее одну сегодня ночью.
– А то, что она, наверное, застрелится этим самым цианистым кали, которое ей принесут во вторник...

Бывают неприятные и некрасивые минуты жизни, когда обыкновенная женщина, тупо уперев глаза в этажерку, мнет в руках носовой платок и говорит дрожащими губами:
– Мне, собственно говоря, ненадолго... всего только двадцать пять рублей. Я надеюсь, что на будущей неделе или в январе... я смогу...

Демоническая ляжет грудью на стол, подопрет двумя руками подбородок и посмотрит вам прямо в душу загадочными, полузакрытыми глазами:
– Отчего я смотрю на вас? Я вам скажу. Слушайте меня, смотрите на меня... Я хочу, – вы слышите? – я хочу, чтобы вы дали мне сейчас же, - вы слышите? - сейчас же двадцать пять рублей. Я этого хочу. Слышите? – хочу. Чтобы именно вы, именно мне, именно дали, именно двадцать пять рублей. Я хочу! Я тввварь!.. Теперь идите... идите... не оборачиваясь, уходите скорее, скорей... Ха-ха-ха!

Истерический смех должен потрясти все ее существо, даже оба существа, – ее и его.
– Скорей... скорей, не оборачиваясь... уходите навсегда, на всю жизнь, на всю жизнь... Ха-ха-ха!
И он «потрясется» своим существом и даже не сообразит, что она просто перехватила у него четвертную без отдачи.

– Вы знаете, она сегодня была такая странная, загадочная. Сказала, чтобы я не оборачивался.
– Да. Здесь чувствуется тайна.
– Может быть... она полюбила меня...
– !
– Тайна!

[Ирыся]

В августе 1918 года закрывается "Новый Сатирикон", в котором Тэффи работала последние годы, за этим событием следует ее отъезд с Аверченко в составе гастрольной труппы сначала в Киев, затем на юг и далее, в Константинополь.
В 1920 году Тэффи обосновалась в Париже, где уже долгое время жил ее брат Николай.

В воспоминаниях писательницы остались строки, наполненные щемящей болью от расставания с родиной. На корабле, увозящем ее из России , было написано стихотворение "К мысу ль радости, к скалам печали ли...", которое в последствии исполнял Вертинский.
Продолжение следует...

[Ирыся]

Надежда Александровна начинает печататься в парижской газете "Возрождение", новый номер которой ожидали с нетерпением. Известный рассказ "Ке фер?" ("Что делать?" ) был опубликован в газете "Последние новости", а затем перепечатан "Правдой"; вопрос вынесенный в заглавие, стал в эмигрантской среде нарицательным.
В 20--30-х годах имя Тэффи не сходит со страниц парижских газет, журналов "Грядущая Россия", "Звено", "Русские записки", "Современные записки". Одна за другой выходят книги рассказов "Черный рис", "Тихая заводь", "Так жили", "Рысь", "Авантюрный роман", "Ведьма", "О нежности", "Зигзаг" и др. На родине произведения Тэффи также печатаются, но без разрешения автора, что вынуждает писательницу публично запретить использование ее имени в СССР.

Продолжение следует...                                        

[Ирыся]

Флирт

В каютке было душно нестерпимо, пахло раскаленным утюгом и горячей
клеенкой. Штору поднять было нельзя, потому что окно выходило на палубу, и
так, в потемках, злясь и спеша, Платонов брился и переодевался.
 "Вот двинется пароход – будет прохладнее, утешал он себя. – В
поезде тоже было не слаще".
 Прифрантившись в светлый костюмчик, белые башмаки, тщательно расчесав
темные, редеющие на темени волосы, вышел он на палубу. Здесь дышать было
легче, но палуба вся горела от солнца, и ни малейшего движения воздуха не
чувствовалось, несмотря на то что пароход уже чуть-чуть подрагивал и тихо
отплывали, медленно поворачиваясь, сады и колокольни гористого берега.
 "Пошли".
 Время для Волги было неблагоприятное. Конец июля. Река уже мелела,
пароходы двигались медленно, промеряя глубину.
 Пассажиров в первом классе было на редкость мало: огромный толстый
купчина в картузе с женой, старой и тихой, священник, две недовольные
пожилые дамы.
 Платонов прошелся несколько раз по пароходу.
 "Скучновато!"
 Хотя ввиду некоторых обстоятельств это было очень удобно. Больше всего
боялся он встретить знакомых.
 "Но все-таки чего же это так пусто?"
 И вдруг из помещения пароходного салона раздался залихватский
шансонетный мотивчик. Пел хрипловатый баритон под аккомпанемент дребезжащего
рояля. Платонов улыбнулся и повернул на эти приятные звуки.
 В пароходном салончике было пусто... Только за пианино, украшенным
букетом цветного ковыля, сидел кряжистый молодой человек в голубой ситцевой
косоворотке. Сидел он на табуретке боком, спустив левое колено к полу,
словно ямщик на облучке, и, лихо расставив локти, тоже как-то по-ямщицки
(будто правил тройкой), лупил по клавишам.
 "Надо быть немножко недотро-гай,
 Немножко стро-гай,
 И он готов!"
 Он встряхивал могучей гривой плохо расчесанных светлых волос.
 "И на уступки
 Пойдут голубки,
 И траля-ля-ля-ля, И траля-ля."
 Заметил Платонова и вскочил.
 Разрешите представиться, Окулов, холерный студент-медик.
 Ах да,– сообразил Платонов. – То-то пассажиров так мало. Холера.
 Да какая там, к черту, холера. Перепьются – ну, их и тошнит. Я вот
мотался который рейс и еще не констатировал ни одного случая.
 Рожа у студента Окулова была здоровая, красная, темнее волос, и
выражение было на ней такое, какое бывает у человека, приготовившегося дать
кому-нибудь по физиономии: рот распяленный, ноздри раздутые, глаза
выпученные. Словно природа зафиксировала этот предпоследний момент, да так и
пустила студента вдоль по всей жизни.
 Да, голубчик мой, – говорил студент. – Тощища патентованная. Ни
одной дамочки. А сядет, так такой мордоворот, что морская болезнь на тихой
воде делается. А вы что ж, для удовольствия едете? Не стоило того. Река –
дрянь. Жарища, вонища. На пристанях ругня. Капитан черт его знает что;
должно быть, запойный, потому что за столом водки не пьет. Жена у него
девчонка – четыре месяца женаты. Я было пробовал с ней, как с путной.
Дурища, аж лоб трещит. Учить меня вздумала. "От ликующих, праздно болтающих"
и "приноси пользу народу". Подумаешь – мать-командирша! Изволите ли видеть,
из Вятки – с запросами и душевными изгибами. Плюнул и бросил. А вот, знаете
этот мотивчик! Прехорошенький:
 "От цветов моих Дивный аромат...
 Во всех кафешантанах поют."
 Он быстро повернулся, сел "на облучок", тряхнул космами и поехал:
 "Увы, мамаша, Ах, что такое..."
 "Ну и медик!" – подумал Платонов и пошел бродить по палубе.

 * * *

 К обеду выползли пассажиры. Тот самый купец-мастодонт с супругой,
нудные старухи, священник, еще какие-то двое торговых людей и личность с
длинными прядистыми волосами, в грязном белье, в медном пенсне, с газетами в
оттопыренных карманах.
 Обедали на палубе, каждый за своим столиком. Пришел и капитан, серый,
одутловатый, мрачный, в поношенном холщовом кителе. С ним девочка лет
четырнадцати, гладенькая, с подкрученной косой, в ситцевом платьице.
 Платонов уже кончал свою традиционную ботвинью, когда к столу его
подошел медик и крикнул лакею:
 Мой прибор сюда!
 Пожалуйста, пожалуйста! – пригласил его Платонов, – Очень рад.
 Медик сел. Спросил водку, селедку.
 Па-аршивая река! начал он разговор. – "Волга, Волга, весной
многоводною ты не так затопляешь поля..." Не так. Русский интеллигент всегда
чему-нибудь учит. Волга, вишь, не так затопляет. Он лучше знает, как надо
затоплять.
 Позвольте, – вставил Платонов, – вы как будто что-то путаете. А
впрочем, я толком не помню.
 Да я и сам не помню, – добродушно согласился студент. А видели
нашу дуру-то?
 Какую дуру?
 Да мать-командиршу. Вот с капитаном сидит. Нарочно сюда не смотрит.
Возмущена моей "кафешантанной натурой".
 Как? удивился Платонов. Эта девочка? Да ведь ей не больше
пятнадцати лет.
 Нет, немножко больше. Семнадцать, что ли. А он-то хорош? Я ей
сказал: "Ведь это все равно что за барсука выйти замуж. Как вас поп венчать
согласился?" Ха-ха! Барсука с козявкой! Так что вы думаете? Обиделась!
Вот-то дура!

 * * *

 Вечер был тихий, розовый. Зажглись цветные фонарики на буйках, и
волшебно, сонно скользил между ними пароход. Пассажиры рано разбрелись по
каютам, только на нижней палубе еще возились тесно нагруженные
пильщики-плотники да скулил комариную песню татарин.
 На носу шевелилась ветерком белая легкая шалька, притянула Платонова.
 Маленькая фигурка Капитоновой жены прильнула к борту и не двигалась. –
Мечтаете? – спросил Платонов.
 Она вздрогнула, обернулась испуганно.
 Ох! Я думала, опять этот...
 Вы думали, этот медик? А? Действительно, пошловатый тип.
 Тогда она повернула к нему свое нежное худенькое личико с огромными
глазами, цвет которых различить уже было трудно.
 Платонов говорил тоном серьезным, внушающим доверие. Осудил медика за
шансонетки очень строго. Даже выразил удивление, что могут его занимать
такие пошлости, когда судьба дала ему полную возможность служить святому
делу помощи страдающему человечеству.
 Маленькая капитанша повернулась к нему вся целиком, как цветок к
солнцу, и даже ротик открыла.
 Выплыла луна, совсем молодая, еще не светила ярко, а висела в небе
просто как украшение. Чуть плескала река. Темнели леса нагорного берега.
Тихо.
 Платонову не хотелось уходить в душную каюту, и, чтобы удержать около
себя это милое, чуть белеющее ночное личико, он все говорил, говорил на
самые возвышенные темы, иногда даже сам себя стыдясь:
 "Ну и здоровая же брехня!"
 Уже розовела заря, когда, сонный и душевно умиленный, пошел он спать.


 На другой день было это самое роковое двадцать третье июля, когда
должна была сесть на пароход – всего на несколько часов, на одну ночь –
Вера Петровна.
 По поводу этого свидания, надуманного еще весною, он получил уже с
дюжину писем и телеграмм. Нужно было согласовать его деловую поездку в
Саратов с ее неделовой, к знакомым в имение. Представлялось чудное
поэтическое свидание, о котором никто никогда не узнает. Муж Веры Петровны
занят был постройкой винокуренного завода и проводить ее не мог. Все шло как
по маслу.
 Предстоящее свидание не волновало Платонова. Он не видел Веры Петровны
уже месяца три, а для флирта это срок долгий. Выветривается. Но все же
встреча представлялась приятной, как развлечение, как перерыв между сложными
петербургскими делами и неприятными деловыми свиданиями, ожидавшими его в
Саратове.
 Чтобы сократить время, он сразу после завтрака лег спать и проспал
часов до пяти. Тщательно причесался, обтерся одеколоном, прибрал на всякий
случай свою каюту и вышел на палубу справиться, скоро ли та самая пристань.
Вспомнил капитаншу, поискал глазами, не нашел. Ну, да она теперь и ни к
чему.
 У маленькой пристани стояла коляска и суетились какие-то господа и дама
в белом платье.
 Платонов решил, что на всякий случай благоразумнее будет спрятаться.
Может быть, сам супруг провожает.
 Он зашел за трубу и вышел, когда пристань уже скрылась из глаз.
 Аркадий Николаевич!
 Дорогая!
 Вера Петровна, красная, с прилипшими ко лбу волосами – "восемнадцать
верст по этой жаре!" – тяжело дыша от волнения, сжимала его руку.
 Безумно... безумно... – повторял он, не зная, что сказать.
 И вдруг за спиной радостный вопль неприятно знакомого голоса:
 Тетечка! Вот так суприз! Куда вы это? – вопил холерный студент.
 Он оттер плечом Платонова и, напирая на растерянную даму, чмокнул ее в
щеку.
 Это... разрешите познакомить... с выражением безнадежного
отчаяния залепетала та, – это племянник мужа. Вася Окулов.
 Да мы уже отлично знакомы, – добродушно веселился студент. – А вы
знаете, тетечка, вы в деревне здорово разжирели! Ей-богу! Бока какие! Прямо
постамент!
 Ах, оставьте! – чуть не плача, лепетала Вера Петровна.
 А я и не знал, что вы знакомы! – продолжал веселиться студент. – А
может быть, вы нарочно и встретились? Рандеву? Ха-ха-ха! Идемте, тетечка, я
покажу вам вашу каюту. До свиданья, мосье Платонов. Обедать будем вместе?
 Он весь вечер так и не отставал ни на шаг от несчастной Веры Петровны.
Только за обедом пришла ему блестящая мысль пойти самому в буфет распечь за
теплую водку. Этих нескольких минут едва хватило, чтобы выразить отчаяние, и
любовь, и надежду, что, может быть, ночью негодяй угомонится.
 Когда все заснут, приходите на палубу, К трубе, я буду ждать, –
шепнул Платонов.
 Только, ради бога, осторожней! Он может насплетничать мужу.
 Вечер вышел очень нудный. Вера Петровна нервничала. Платонов злился, и
оба все время в разговоре старались дать понять студенту, что встретились
совершенно случайно и очень этому обстоятельству удивляются.
 Студент веселился, пел идиотские куплеты и чувствовал себя душой
общества.
 Ну, а теперь спать, спать, спать! – распорядился он. – Завтра вам
рано вставать, ни к чему утомляться. Я за вас перед дядечкой отвечаю.
 Вера Петровна многозначительно пожала руку Платонова и ушла в
сопровождении племянничка,
 Легкая тень скользнула около перил. Тихий голосок окликнул. Платонов
быстро отвернулся и зашагал в свою каюту.
 "Теперь еще эта привяжется", – подумал он про маленькую капитаншу.
 Выждав полчаса, он тихонько вышел на палубу и направился к трубе.
 Вы?
 Я!
 Она уже ждала его, похорошевшая в туманном сумраке, закутанная в
длинную темную вуаль.
 Вера Петровна! Дорогая! Какой ужас!
 Это ужасно! Это ужасно! зашептала она. Столько труда было
уговорить мужа. Он не хотел, чтобы я ехала одна к Северяковым, ревнует к
Мишке. Хотел ехать в июне, я притворилась больной... Вообще, так все было
трудно, такая пытка...
 Слушайте, Вера, дорогая! Пойдем ко мне! У меня, право, безопаснее.
Мы посидим тихо-тихо, не зажигая огня. Я только поцелую милые глазки, только
послушаю ваш голос. Ведь я его столько месяцев слышал только во сне. Ваш
голос! Разве можно его забыть! Вера! Скажи мне что-нибудь!
 –- Э-те-те-те! – вдруг запел над ними хрипловатый басок.
 Вера Петровка быстро отскочила в сторону.
 Это что такое? – продолжал студент, потому что это, конечно, был
он... – Туман, сырость, разве можно ночью на реке рассиживать! Ай-ай-ай! Ай
да тетечка! Вот я все дядечке напишу. Спать, спать, спать! Нечего, нечего!
Аркадий Николаевич, гоните ее спать. Застудит живот и схватит холеру.
 Да я иду, да я же иду, – дрожащим голосом бормотала Вера Петровна.
 Так рисковать! – не унимался студент. – Сырость, туман!
 Да вам-то какое дело? – обозлился Платонов.
 Как какое? Мне же перед дядечкой за нее отвечать. Да и поздно.
Спать, спать, спать. Я вас, тетечка, провожу и буду всю ночь у двери
дежурить, а то вы еще снова выскочите и непременно живот застудите.
 Утром, после очень холодного прощанья ("Она еще на меня же и дуется",
– недоумевал Платонов), Вера Петровна сошла с парохода.
 Вечером легкая фигурка в светлом платьице сака подошла к Платонову.
 Вы печальны? – спросила она.
 Нет. Почему вы так думаете?
 А как же... ваша Вера Петровна уехала, зазвенел ее голос
неожиданно дерзко, точно вызовом. Платонов засмеялся:
 Да ведь это же тетка вашего приятеля, холерного студента. Она даже
похожа на него – разве вы не заметили?
 И вдруг она засмеялась, так доверчиво, по-детски, что ему самому стало
просто и весело. И сразу смех этот точно сдружил их. И пошли душевные
разговоры. И тут узнал Платонов, что капитан – отличный человек и обещал
отпустить ее осенью в Москву учиться.
 Нет, не надо в Москву! – перебил ее Платонов. – Надо в Петербург.
 Отчего?
 Как отчего? Оттого, что я там!!
 И она взяла его руку своими худенькими ручками и смеялась от счастья.
 Вообще ночь была чудесная. И уже на рассвете вылезла из-за трубы
грузная фигура и, зевая, позвала:
 Марусенок, полуночница! Спать пора.
 Это был капитан.
 И еще одну ночь провели они на палубе. Луна, подросшая, показала
Платонову огромные глаза Марусеньки, вдохновенные и ясные.
 Не забудьте номер моего телефона,– говорил он этим изумительным
глазам. – Вам даже не надо называть своего имени. Я по голосу узнаю вас.
 Вот как? Не может быть! восхищенно шептала она. – Неужели
узнаете?
 Вот увидите! Разве можно забыть его, голосок ваш нежный! Просто
скажите: это – я.
 И какая чудесная начнется после этого телефона жизнь! Театры, конечно,
самые серьезные, ученыелекции, выставки. Искусство имеет огромное
значение... И красота. Например, ее красота...
 И она слушала! Как слушала! И когда что-нибудь очень ее поражало, она
так мило, так особенно говорила: "Вот как!"
 Рано утром он вылез в Саратове. На пристани уже ждали его скучные
деловые люди, корчили не естественно приветливые лица. Платонов думал, что
одно из этих приветливых лиц придется уличить в растрате, другое – выгнать
за безделье, и уже озабоченный и заранее злой стал спускаться по трапу.
Случайно обернувшись, увидел у перил "ее". Она жмурилась сонным личиком и
крепко сжимала губы, словно боялась расплакаться, но глаза ее сияли, такие
огромные и счастливые, что он невольно им улыбнулся.

 * * *

 В Саратове захлестнули днем дела, вечером – пьяный угар. В кафешантане
Очкина, гремевшем на всю Волгу купецкими кутежами, пришлось, как полагается,
провести вечерок с деловыми людьми. Пели хоры – цыганский, венгерский,
русский. Именитый волжский купец куражился над лакеями. Наливая сорок восемь
бокалов, плеснул лакей нечаянно на скатерть.
 Наливать не умеешь, мерзавец! Рванул купец скатерть, задребезжали
осколки, залили шампанским ковер и кресла.
 Наливай сначала! Запах вина, сигарный дым, галдеж.
 Рытка! Рытка! – хрипели венгерки сонными, голосами.
 На рассвете из соседнего кабинета раздался дикий, какой-то уж совсем
бараний рев.– Что такое?
 Господин Аполлосов веселятся. Это они всегда под конец сбирают всех
официантов и заставляют их хором петь.
 Рассказывают: этот Аполлосов, скромный сельский учитель, купил в
рассрочку у Генриха Блокка выигрышный билет и выиграл семьдесят пять тысяч,
И как только денежки получил, так и засел у Очкина. Теперь уж капитал к
концу подходит. Хочет все до последней копейки здесь оставить. Такаяу него
мечта. А потом попросится опять на прежнее место, будет сельским учителем
век доживать и вспоминать о роскошной жизни, как ему на рассвете официанты
хором пели.
 Ну, где кроме России и души русского человека найдете вы такое
"счастье"?

 * * *

 Прошла осень. Настала зима.
 Зима у Платонова началась сложная, с разными неприятными историями в
деловых отношениях. Работать приходилось много, и работа была нервная,
беспокойная и ответственная.
 И вот, как-то ожидая важного визита, сидел он у себя в кабинете.
Зазвонил телефон.
 Кто говорит?
 Это я! – радостно отвечал женский голос. – Я! Я!
 Кто "я"? раздраженно спросил Платонов. Простите, я очень
занят.
 Да я! Это – я! – снова ответил голос и прибавил, точно удивленно:
– Разве вы не узнаете? Это – я.
 Ах, сударыня, – с досадой сказал Платонов. – Уверяю вас, что у
меня сейчас абсолютно нет времени заниматься загадками. Я очень занят.
Будьте любезны говорить прямо.
 Значит, вы не узнали моего голоса? с отчаянием ответила
собеседница.
 А! – догадался Платонов. – Ну как же, конечно, узнал. Разве я могу
не узнать ваш милый голосок, Вера Петровна!
 Молчание. И потом тихо и грустно-грустно:
 Вера Петровна? Вот как... Если так, то ничего... Мне ничего не
нужно...
 И вдруг он вспомнил:
 Да ведь это маленькая! Маленькая на Волге! Господи, что же это я
наделал! Так обидеть маленькую!
 Я узнал! Я узнал! – кричал он в трубку, сам удивляясь и радости
своей, и отчаянию. – Ради бога! Ради бога! Ведь я же узнал!

[Ирыся]

Собака
(Рассказ незнакомки)
     -- Помните эту  трагическую  смерть  Эдверса?  Авантюриста
Эдверса?  Ну  так  вот  --  вся  эта  история произошла на моих
глазах, и косвенно я даже в ней участвовала.
     Уже сама по себе эта его  смерть  была  чем-то  совершенно
необычайным,  но  те  обстоятельства,  которые  в  это  ужасное
приключение вплетались, были еще удивительнее. Я о них  в  свое
.время  никому не рассказывала, знал только мой теперешний муж.
Да и нельзя было рассказывать. Подумали бы -- бред  сумасшедшей
и   еще,   пожалуй,   заподозрили  что-нибудь  с  моей  стороны
преступное и втянули бы меня в этот ужас, а я и так  чуть  жива
была. Подобное потрясение нелегко пережить.
     Теперь  все  это  дело  прошлое,  я давно успокоилась, но,
знаете, чем дальше от меня это прошлое отходит, тем  отчетливее
видна  ясная,  прямая  и совершенно невероятная линия, стержень
всей этой истории. Поэтому, если  рассказывать  ее,  то  именно
так, как я сейчас ее всю целиком вижу.
     Что  это не выдумано, вы можете, если захотите, проверить.
Как погиб Эдверс, вам известно, Зина Болотова, бывшая  Каткова,
жива  и  здорова,  наконец, муж мой тоже может, если не верите,
подтвердить все.
     Я вообще считаю, что чудесных  историй  на  свете  гораздо
больше,   чем  мы  думаем.  Надо  только  уметь  видеть,  уметь
проследить настоящую нить событий, не отметая  сознательно  то,
что  нам  кажется  невероятным,  не  подтасовывая  фактов  и не
навязывая им своих объяснений.
     Часто люди склонны видеть чудесное в пустяках  или  вообще
там, где все обычно и просто, любят припутать какие-нибудь свои
предчувствия   или  сны,  которые  они  толкуют  соответственно
случаю, так или иначе. Другие  же,  трезвые  натуры,  наоборот,
очень  скептически относятся ко всему необъяснимому, разбирая и
объясняя истории, лежащие вне их понимания.
     Я не принадлежу ни к тем, ни к другим, объяснять ничего не
собираюсь, а просто честно расскажу, как все было, все, начиная
с того начала, которое я началом считаю.
     И считаю я, что началось  это  в  далекое  чудесное  лето,
когда мне было всего пятнадцать лет.
     Это  я  теперь  стала  такая тихенькая и унылая, а тогда в
раннюю молодость, я была страшно живая, прямо  бешеная.  Бывают
такие  девчонки.  Им  всегда  море  по  колено.  И  даже нельзя
сказать, чтобы я была избалована, потому что баловать меня было
некому. К тому времени  я  была  круглой  сиротой,  а  тетушка,
которая  мною  заведовала,  такая  была  размазня,  царство  ей
небесное, что ни  баловать,  ни  строго  относиться  не  могла.
Просто  кисель  какой-то. И думаю теперь, что была я ей глубоко
безразлична. Ну, да и она мне тоже.
     В то лето, о котором я начала рассказывать, гостили  мы  с
этой  самой  тетушкой  у  наших соседей по имению, в Смоленской
губернии, у Катковых.
     Семья была большая и очень милая. Моя подруга Зина Каткова
страшно меня любила, прямо обожала. Да и все они ко  мне  очень
хорошо относились. Я была девочка хорошенькая, добрая, веселая,
главное  веселая.  Такой  во  мне  заряд  был  жизнерадостности
огромный, казалось, на всю жизнь хватит  и  еще  останется.  Но
вот, однако, не хватило.
     Самоуверенности во мне тогда очень много было. Чувствовала
себя умницей,   красавицей.   Кокетничала  со  всеми,  даже  со
стариком поваром. Прямо  задыхалась  от  полноты  жизни.  Семья
Катковых,  как  я уже говорила, была большая, и с наехавшими на
лето гостями за стол садилось человек двадцать.
     После ужина ходили гулять на пригорок, красивое, поэтичное
место. Вид оттуда был на речку и старую  заброшенную  мельницу.
Место  таинственное,  темное,  особенно  при  лунном освещении,
когда все кругом сияло в серебре, и только кусты у  мельницы  и
вода под колесом черные были, как чернила, зловещие и тихие.
     К мельнице этой мы и днем никогда не ходили, запрещали нам
потому,  что плотина была старая, и если не совсем провалиться,
то ногу можно  было  легко  вывихнуть.  Деревенские  ребятишки,
впрочем, бегали к мельнице за малиной. Буйные разрослись кусты,
но ягоды одичали, стали мелкие, как лесные.
     Вот  на  эту  старую мельницу часто любовались мы вечером,
сидя на пригорке и распевая хором "Пой, ласточка, пой!"
     Гуляла,  конечно,  только  молодежь,  человек  шесть:  моя
подруга  Зина,  два  ее брата, один года на два старше, Коля, и
другой, Володя, мой теперешний муж,  тогда  уже  взрослый,  лет
двадцати  трех,  студент, и товарищ по училищу Ваня Лебедев, --
страшно интересный молодой человек, умный, насмешливый,  всегда
придумывавший  что-нибудь забавное. Мне, конечно, казалось, что
он  в  меня  безумно  влюблен,  только  скрывает.  Его   потом,
бедненького,  на  войне  убили. И был еще в нашей компании один
мальчик,   гимназист   лет   шестнадцати,   сын   управляющего,
рыженький,  Толя.  Мальчик  был  милый  и  даже  недурен собой,
сильный, рослый, но ужасно застенчивый. Теперь, когда вспоминаю
его, всегда он мне представляется за чьей-нибудь  спиной.  Если
увидишь  его,  он смущенно улыбнется и снова спрячется. Так вот
этот мальчик, рыженький Толя -- тут уж сомнений быть  не  могло
-- влюблен  был  в  меня  по уши, восторженно и безнадежно, так
безнадежно, что даже вышучивать его не хотелось, и, хотя все  о
его любви знали, никто никогда
     А  на следующее утро пошли мы с Толей в лес, набрали ягод,
да не так много, чтобы стоило их домой нести, и поэтому решили,
что лучше я их сама съем. Сели под елочку, я ем ягоды, а он  на
меня смотрит. И смешно мне стало.
     -- Толя, -- говорю, -- смотришь ты на меня совсем так, как
собака на мельника. А он так печально ответил:
     -- А  я бы хотел обратиться в собаку... Ведь женой моей ты
никогда не будешь? --- Ну конечно, говорю, не буду. --  Значит,
как  человек  я  не  смогу  быть всегда около тебя. А если буду
собакой -- никто мне не запретит. Тут мне пришло в  голову:  --
Толя,  миленький!  Чего  же  лучше?  Иди на мельницу, ночевать.
Умоляю тебя -- иди. Станешь собакой и будешь  всегда  со  мной.
Неужели боишься?
     Он  очень  побледнел  -- я даже удивилась, потому что ведь
все это, конечно, шутки и пустяки, ведь ни он, ни я не верили в
эту собаку. Но вот он почему-то  побледнел,  и  очень  серьезно
ответил:  --  Да.  Я  пойду. Я сегодня ночью пойду на мельницу.
День пошел обычным порядком, и я после утренней  прогулки  Толю
не видала. Да как-то и не думала о нем.
     Помню  -- приезжали какие-то гости, кажется, молодожены из
соседнего имения. Словом, был народ, было шумно и весело. И уже
вечером, когда остались только свои, домашние,  и  молодежь  по
обычаю  пошла  гулять, вспомнила я о Толе. Вспомнила, вероятно,
потому, что увидела мельницу, да еще кто-то сказал: -- А  какая
она  сегодня  зловещая,  черная.  --  Это потому, что мы знаем,
какие за ней штучки водятся, -- ответил Ваня Лебедев.
     Тогда я стала искать глазами Толю и, обернувшись,  увидела
его  в  сторонке  от общей группы. Он сидел совсем тихо, словно
задумавшись.
     Тут я вспомнила о его решении,  и  как-то  беспокойно  мне
стало  и  в  ту  же  минуту  и  досадно  за это беспокойство, и
захотелось вышутить его.
     -- Слушайте, господа, -- закричала я  весело,  --  а  Толя
сегодня  решил  опыт  сделать.  Превращение в собаку. Пойдет на
мельницу ночевать.
     Никто особого внимания на мои  слова  не  обратил.  Должно
быть, приняли за шутку, только Ваня Лебедев сказал:
     -- Что   ж,  это  дельно.  Только,  пожалуйста,  друг  мой
Анатолий, обратитесь в охотничью  собаку,  все-таки  приличнее,
чем в дворнягу.
     Толя  ничего не ответил и даже не шевельнулся. А когда шли
домой, я нарочно немножко отстала, и он подошел ко мне.
     -- Ну что ж, -- говорит, -- Лялечка,  я  пойду.  Пойду  на
мельницу.
     Я  сделала таинственное лицо и говорю шепотом: -- Иди, иди
непременно. Но только, если посмеешь не  обратиться  в  собаку,
так лучше и на глаза не показывайся.
     -- Непременно, -- говорит, -- обращусь. -- А я, -- говорю,
-- всю  ночь  тебя ждать буду. Как только обратишься, сейчас же
беги домой и поскребись ногтями о мою ставню. Я окно открою, ты
и прыгнешь ко мне в комнату. Понял? --  Понял.  --  Ну,  теперь
иди.
     Вот  улеглась  я  в  постель  и стала ждать. И представьте
себе, всю ночь заснуть не могла. Волновалась почему-то ужасно.
     Ночь была безлунная, но звездная. Звезды светили.  Встану,
приоткрою  окно, взгляну -- жутко чего-то. Даже ставни раскрыть
страшно было -- в щелку глядела.
     "Дурак Толька, -- думаю, -- и зачем он туда  пошел?  Сидит
там один на мертвой мельнице".
     Наконец,   под   утро  заснула.  И  слышу  сквозь  сон  --
царапается, скребется кто-то за окном.
     Вскочила, слушаю. Так и есть.  Когти  об  ставню  скрипят.
Страшно -- прямо дух захватило. А еще ночь, темно.
     Ну все-таки взяла себя в руки, подбежала к окну распахнула
ставню  -  что  такое?  День!  Солнце!  И Толя под окном стоит,
смеется, только бледный очень. Я  схватила  его  за  плечи,  не
помню себя от радости, обняла за шею и кричу:
     -- Как  ты  смел,  негодяй,  как  ты  смел не обратиться в
собаку ?
     А он мне руки целует, счастливый такой, что я его обняла.
     - Лялечка, говорит, да разве ты не видишь?  Да  ты  просто
смотреть  не  умеешь!  Я,  говорит,  Лялечка,  собака, твой пес
навеки верный, никогда не отойду от тебя. И как только ты этого
не видишь? Это тебя какая-нибудь злая сила заколдовала, что  ты
не  видишь.  Я  схватила со стола гребешок, поцеловала и кинула
через окно.
     -- Апорт
     Он бросился, разыскал гребешок в  траве  и  подает  мне  в
зубах.  Сам  смеется,  а  глаза  такие,  что  прямо  я  чуть не
заплакала.
     -- Ну, -- говорю, -- теперь я верю.


     * * *
     Дело было к осени.
     Дня через  три-четыре  уехали  мы  с  тетушкой  к  себе  в
деревню, собираться в Петербург.
     Перед   отъездом   удивил  меня  немножко  Володя  Катков.
Раздобыл где-то кодак и целые дни все меня снимал.
     Толя держался в стороне, я его почти и не видела. И  уехал
он раньше меня. Уехал в Смоленск. Он там учился.
     Прошло два года.
     За  это  время  видела  я  Толю  только раз. Он приезжал в
Петербург на  несколько  дней  по  какому-то  делу  и  бывал  у
Катковых.
     Переменился он мало. Такое же осталось крутое детское лицо
с серыми глазами. ^
     -- Собака!  Здравствуй!  Давай  лапу. Он страшно смутился,
засмеялся и не знал что сказать. И в эти дни получала я от Зины
Катковой записки: "Приходи непременно вечером. Собака  скулит".
Или:
     "Приходи  скорее.  Собака  тает  на  глазах.  Грех  мучить
животных".
     Хотя все потихоньку и подсмеивались над  ним,  но  вел  он
себя  очень  спокойно, разговора со мной не искал и по-прежнему
прятался за чью-нибудь спину.
     Помню, только раз, когда за чаем Зина стала убеждать  меня
непременно  идти  в  консерваторию,  потому что у меня отличный
голос, Толя как-то весь всполыхнулся.
     -- Ах, я так и  знал,  что  на  сцену!  Ах,  как  все  это
чудесно.
     И,  конечно,  сейчас  же  страшно сконфузился. Пробыл он в
Петербурге всего несколько дней, а когда уехал, прислали мне из
магазина Эйлерса огромный букет роз. Мы долго ломали голову, от
кого бы это могло быть, и только на другое утро, меняя  воду  в
вазе,   увидела  я  на  букете  привязанную  тоненькой  золотой
ниточкой маленькую сердоликовую собачку. Цветы были от Толи!
     Я никому об этом не  сказала.  Мне  почему-то  ужасно  его
стало   жалко.  И  собачка  была  такая  жалкая,  с  блестящими
глазками, точно плакала.
     И откуда он, бедненький, денег  достал  на  такой  дорогой
букет! Верно, подарили ему дома на театр или на покупки.
     И  от  этих  цветов,  несмотря на всю их дорогую пышность,
потянулась ко мне больная, нежная грусть, совсем не похожая  на
то,  что давало людям круглое Толино лицо, детское и наивное. Я
даже рада была, когда цветы засохли и тетка их выбросила.  Сама
я  как-то  не  смела  убрать  их. А собачку засунула подальше в
комод, чтобы забыть о ней. И забыла.


     * * *
     Потом  началась  сумбурная  полоса   жизни.   Началось   с
консерватории,  которая  очень  разочаровала  меня.  Голос  мой
профессор очень одобрил, но велел  работать.  А  это  было  мне
совсем не по характеру. Я привыкла, ничего не делая, возбуждать
восторги.  Пропищу  какую-нибудь песенку, и все: "ах, ах, какой
талант!" А систематически работать заставить себя я  не  могла.
Да  кажется,  и  всеобщее  мнение  о  моей  талантливости  было
преувеличено. В консерватории я ровно ничем не выделялась среди
других учениц. Разве только тем, что ни  разу  как  следует  не
приготовила  уроки.  Это  разочарование, конечно, отразилось на
моем  характере.  Я  стала  раздражительная,  нервная.   Искала
утешения   в  болтовне,  беготне  и  флиртах.  Настроение  было
скверное.
     От Толи получила только один раз письмецо из  Москвы,  где
он продолжал учение.
     "Лялечка,  -- писал он, -- помните, что у вас есть собака,
и, если понадобится, кликните ее". Адреса он не приложил,  и  я
ничего не ответила. Началась война.
     Мальчики  наши  все  оказались  патриотами  и все пошли на
фронт. Я слышала, что Толя пошел тоже, но как-то мало  обратила
на  это  внимания.  Зина  записалась  в  сестры милосердия, а я
продолжала крутиться.
     Работа моя в консерватории шла все хуже и  хуже.  Вдобавок
попала  я  в  развеселую  компанию  молодой  богемы. Начинающие
поэты, непризнанные художники, вечера, посвященные  эротическим
темам, ночи в "Бродячей собаке".
     Удивительное   было   заведение,  эта  "Бродячая  собака".
Втягивала в себя совершенно чуждые  ей  элементы,  втягивала  и
засасывала.
     Никогда не забуду одну постоянную посетительницу. Это была
дочь известного журналиста, замужняя женщина, мать двоих детей.
     Кто-то  случайно завез ее в этот подвал, и, можно сказать,
она так там и осталась. Красивая молодая женщина
     с огромными черными, точно от  ужаса  раскрытыми  глазами,
она  приходила  каждый  вечер и оставалась до утра, дыша пьяным
угаром, слушая завывающую декламацию молодых поэтов,  в  стихах
которых,  наверное,  не  понимала  ни  слова,  всегда молчащая,
какая-то испуганная. Говорили, что муж разошелся с ней и  детей
от нее отобрал.
     Как-то  заметила  я  около  нее  молодого  человека, очень
болезненного   вида,   одетого   изысканно,   всего   какого-то
манерного, "уайльдовского" типа.
     Он сидел рядом с ней с равнодушным видом и не то писал, не
то набрасывал  карандашом  на  лежащей  перед  ней бумажке. Эти
слова  или  знаки,  по-видимому,  страшно  волновали  ее.   Она
краснела, испуганно оглядывалась, не прочел ли кто, выхватывала
карандаш   и   быстро  замазывала  написанное,  а  потом  снова
напряженно ждала, пока он  лениво  водил  карандашом,  и  снова
вспыхивала и вырывала из его руки карандаш.
     Было    в    нем,    в    этом   выродке,   что-то   такое
беспокойно-противное, что я подумала:
     "Неужели найдется на свете такая идиотка, которая допустит
его к какой-нибудь близости, как-нибудь поверит  ему,  да  еще,
пожалуй, увлечется таким гадом ползучим?"
     Через  две  недели  этой идиоткой оказалась я сама. Мне не
хотелось бы долго останавливаться на этой отвратительной полосе
моей жизни.
     Гарри Эдверс был "поэтом и композитором". Сочинял песенки,
которые и читал нараспев, все на один и тот же мотив.
     Настоящее имя его было Григорий  Николаевич.  Фамилии  его
так  я  и  не узнала. Помню, как-то приходили ко мне из милиции
узнавать (это было уже при большевиках),  не  скрывается  ли  в
моей  квартире  Григорий Ушкин. Но не знаю в точности, о нем ли
шла речь.
     Этот Гарри вошел в мою жизнь  так  естественно  и  просто,
словно в свой номер гостиницы, открыв дверь своим ключом.
     Познакомились,  конечно,  там  же, в "Бродячей собаке" Я в
тот вечер была в числе выступающих на эстраде и спела тогда еще
модную песенку Кузмина "Дитя, не тянися  весною  за  розой".  И
кто-то  из  публики  после этой первой фразы пропел: -- "Роза в
Одессе живет"...
     Это спели за столиком Эдверса. И когда я проходил на  свое
место, он встал и пошел за мною.
     -- Вы  не обиделись? Это Юрочка дурит. Но вы не должны это
петь. Вы должны петь мою "Дюшессу". С этого и пошло. Через  две
недели  я  была  уже  обстрижена, выкрашена в темно-рыжий цвет,
наряжена  в  мужской  костюм  из  черного  бархата  и  пела   с
папироской в руках Гаррину ерунду:


     -- Бледный мальчик из папье-маше
     Был любимцем голубой принцессы.
     Было в нем особое каше,
     Обещавшее особые эксцессы.


     Поднимала брови, стряхивала пепел с папиросы продолжала:


     -- У принцессы сладкая душа,
     Не душа -- душистая дюшесса,
     Только за десертом хороша,
     Для любителей де-ли-ка-тесса.


     И   так   далее,  в  этом  роде.  Гарри  слушал,  одобрял,
поправлял. -- Вы должны воткнуть в петличку  ненормальную  розу
Зеленую. Огромную. Уродливую.
     У  Гарри  была  своя свита, свой двор. Тоже "ненормальный,
зеленый и  уродливый".  Зеленая  девица-кокаиноманка,  какой-то
Юрочка,  "которого  все  знают",  чахоточный лицеист, и горбун,
чудесно игравший на рояле. Все были связаны какими-то  тайнами,
говорили намеками, о чем-то страдали, чем-то волновались и, как
теперь понимаю, иногда просто ломались в пустом пространстве.
     Лицеист  любил  кутаться  в испанскую шаль и носил дамские
туфли на высоких каблуках, зеленая девица одевалась юнкером.
     Не стоит обо  всем  этом  рассказывать.  Дело  не  в  них.
Упоминаю только, чтобы дать понятие, в какую среду я попала.
     Жила я тогда в меблированных комнатах на Литейной. Туда же
переехал и Гарри.
     Принялся он за меня круто. До сих пор не понимаю -- считал
ли он  меня богатой, или действительно увлекся. Отношения у нас
были странные. Тоже "зеленые и уродливые". Рассказывать об этом
сейчас не буду.
     Страннее всего было  то,  что,  когда  я  была  с  ним,  я
чувствовала  к  нему  отвращение,  острую  гадливость,  точно я
целуюсь с трупом. А без него жить не могла.
     Приехал  с  фронта  Володя   Катков.   Прибежал   ко   мне
возбужденный, радостный. Ахнул на мою рыжую голову.
     -- Зачем  это?  Ах ты фокусница. Но все равно -- ты ужасно
мила.
     Повертел меня в разные стороны, и видно было, что очень  я
ему нравлюсь.
     -- Я,  Лялечка,  всего  на  недельку и все время пробуду с
тобой. Надо очень, очень много сказать. Теперь  уж  откладывать
нечего.
     Продолжение следует

[Ирыся]

Продолжение рассказа "Собака"

И  вот  входит  Гарри.  Даже  не постучал в дверь. И видно
было, что Володя сразу ему не понравился. Заревновал,  что  ли.
Поэтому  очень  развязно развалился в кресле и стал говорить со
мной на ты, чего раньше никогда не делал.
     Володя как-то растерялся, долго молча  переводил  глаза  с
меня на Гарри, с Гарри на меня, потом решительно встал, одернул
свой френч и попрощался.
     Мне  очень  было  тяжело,  что  он  так  уходит, но я сама
растерялась от Гарриной наглости, ничего не нашла сказать и  не
сумела  удержать  Володю.  Чувствовала,  что произошло какое-то
ужасное недоразумение, но поправить уже ничего было нельзя.
     Он больше не зашел. Да я  и  не  ждала.  Чувствовала,  что
ушел, душевно ушел -- навсегда.


     * * *
     Затем  настал  период  одиночества.  Гарри, который должен
был, несмотря на все увертки, идти на фронт,  поехал  о  чем-то
хлопотать  в Москву. Я больше месяца просидела одна. Время было
беспокойное, и денег у меня не было. Писала тетке в  Смоленскую
губернию, но ответа не получила.
     Наконец,   вернулся  Гарри.  Совсем  в  другом  "аспекте".
Загорелый, румяный, в щегольском  тулупчике,  отделанном  серым
каракулем, в каракулевой папахе.
     -- Вы с фронта?
     -- Отчасти,  --  был  его ответ. -- России нужно не только
жертвенное мясо ее сынов, но и мозг. Я поставляю  автомобили  в
армию.
     Хотя  нужный  для России мозг Гарри и работал великолепно,
но денег у него было мало.
     -- Нужен разворот. Неужели вы так мало патриотичны, что не
достанете для меня денег?
     Я рассказала о своих печальных делах, рассказала о  тетке.
Он  заинтересовался,  спросил  ее  адрес.  Повертелся недолго и
снова уехал. Кстати, причина  его  свежего,  "фронтового"  вида
заключалась  в  коробочках пудры цвета охры и розового порошка.
Надо отдать справедливость,  что  в  этом  виде  он  был  очень
красив.
     Настроение  тогда  в наших "эстетических" кружках было уже
контрреволюционное и перед отъездом  своим  Гарри  сочинил  для
меня новую песенку:


     "На белой ленточке висит мое сердечко.
     На белой ленточке -- запомни этот цвет".


     Я  пела  ее  уже в женском платье, потому что все мы тогда
ломались под маркиз и аристократов. Песенка нравилась. Я тоже.
     Вскоре после его отъезда неожиданно приехала с фронта Зина
Каткова. Приехала и рассказала трогательную историю, без  толку
меня расстроившую.
     -- Развернули  мы  наш лазарет около леса, -- рассказывала
она. -- Работы было масса, а на утро ведено было уходить. Прямо
с ног сбились. Вот  отошла  я  покурить,  вдруг  меня  какой-то
солдатик  окликает: "Сестрица Каткова, вы?" Смотрю -- кто бы ты
думала? Толя. Толя-собака. Я говорю, я, голубчик,  простите,  я
очень спешу. "Да мне, -- говорит, -- только про Лялечку узнать.
Может быть, ей плохо? Ради Бога, расскажите все, что знаете". А
тут  как  раз слышу, меня зовут. Я и говорю: "Подождите Толя, я
только справлюсь и прибегу к вам". А он говорит: "Хорошо, я вас
здесь, у этого дерева, буду ждать. Нас раньше утра не  двинут".
Ну,  и  побежала  снова к раненым. Ночь была ужасная. Немцы нас
нащупали, и на рассвете пришлось спешно свертываться. Так ни на
минутку и не прилегли. Я  немного  запоздала  и  догоняла  свою
линейку  бегом.  Утро  было  такое безрадостное, мелкий дождик,
сырость. Бегу я и вдруг смотрю -- Господи! Что же это! Стоит  у
дерева Толя, темный такой, землистый весь. Это он всю ночь меня
ждал!  Такой жалкий, глаза запали, точно землей засыпаны. И еще
улыбается. Наверное, его убьют. Подумай, всю  ночь  под  дождем
ждал,  чтобы  про тебя словечко услышать. А я и остановиться не
могла. Он только успел мне свой адрес сунуть. Я  ему  крикнула:
"Ничего  не  бойтесь  за  Лялю,  она,  кажется, замуж выходит".
Крикнула, да потом и пожалела: а вдруг ему это больно? Кто  его
знает.
     Этот  Зинин рассказ очень взволновал меня. Мне тогда плохо
было и хотелось дружбы хорошего человека. А уж лучше  Толи  где
же было найти. Я очень растрогалась и даже адрес его спросила и
спрятала.
     Зина  мне  в  этот  свой приезд не понравилась. Во-первых,
очень подурнела и погрубела. Во-вторых (это пожалуй  надо  было
поставить  "во-первых"),  очень  была  со  мной холодна. И даже
подчеркивала свою индифферентность к моей персоне и всему моему
быту. Видела меня, например, в первый раз стриженой и  рыжей  и
почему-то  сделала вид, что совсем не удивлена и что все это ее
ничуть не интересует. Конечно, этому поверить трудно.  Конечно,
ей  было  интересно,  почему это я вдруг так оболванилась. И не
обратила она на мою персону внимания  только,  чтобы  показать,
насколько она презирает меня и мою беспутную жизнь, и что, мол,
ей даже с ее высот и незаметны мои непристойные затеи.
     Она даже не спросила, занимаюсь ли я еще пением, и вообще,
как живу на свете. Зато я кольнула ее, как сумела:
     -- Хоть  бы  поскорей  война  кончилась,  а  то  ты совсем
потеряешь облик человеческий. Прямо какая-то бабища стала.
     Потом манерно улыбнулась и прибавила: -- А  я  по-прежнему
признаю   только   искусство.  Все  ваши  подвиги  кончатся  за
ненадобностью в них, а искусство вечно.
     Зина посмотрела на меня с  каким-то  недоумением  и  скоро
ушла, будто "отряхнула прах от ног".
     Я  очень  плакала  в  этот вечер. Я хоронила свое прошлое.
Впервые почувствовала, что  все  пути,  по  которым  я  к  моей
настоящей  минуте пришла, уничтожены, взорваны, точно рельсы за
последним поездом отступающей армией.
     А  Володя?  --  горько  вспоминала  я.  Разве  так  друзья
поступают?  Ничего  не  спросил, ничего толком не узнал, увидел
Гарри, повернулся и ушел. Если  считают,  что  я  запуталась  и
свихнулась,   так   почему,  наоборот,  не  подойти  ближе,  не
стараться образумить,  поддержать?  В  такое  страшное,  черное
время так равнодушно и спокойно бросить близкого человека!
     "Очень  уже они все добродетельные! -- злобно думала я. --
И очень со своей добродетелью носятся. А по правде говоря,  так
много  ли  заслуги  в их добродетели? Зина -- рожа, какие могут
быть для нее соблазны. Володя всегда был холодным и узким.  Вся
душа  у  него  узенькая  и  пряменькая. От стихов, от музыки не
опьянеет. Насколько ближе мне Гарри,  беспутный  Гарри,  с  его
нежной песенкой:
     "На белой ленточке висит мое сердечко,
     На белой ленточке -- запомни этот цвет!"
     "Те"    скажут:   ерунда.   Им   подавай   "от   ликующих,
праздноболтающих". И все мои  "зеленые  уроды"  показались  мне
родными и близкими. Они все понимают. Они свои.
     Но  и  этих своих я последнее время растеряла. Кокаинистка
догорала в больнице. Юрочку угнали на фронт, чахоточный лицеист
пошел  добровольцем  в  кавалерию,  потому  что   "влюбился   в
золотистую лошадь" и с людьми уже быть не мог.
     -- Я перестал их понимать и чувствовать. Из Гарриной свиты
остался  один  горбун.  Он  играл "Дунайские волны" на разбитом
пианино крошечного кинематографа  с  пышным  названием  "Гигант
Парижа" и умирал с голоду.
     Это  время  было  очень тяжелым в моей жизни. Поддерживала
меня  только  злоба  на  моих  обидчиков  да  еще  искусственно
созданная  и  взвинченная  нежность  к Гарри, к единственному и
своему. Наконец, Гарри вернулся.
     Застал он меня в очень нервном состоянии. Я  так  радостно
его встретила, что он даже смутился. Не ждал от меня этого.
     Вел он себя загадочно. Пропадал где-то по суткам. Кажется,
и вправду что-то покупал и продавал.
     Покрутившись  недели  две, он решил, что нужно переехать в
Москву.
     -- Петербург  город  мертвый.  В   Москве   жизнь   кипит,
расплодились  разные  кафе,  где вы сможете и петь, и читать, и
вообще приработать.
     Для его  новой  деятельности,  коммерческой,  тоже  Москва
представляла больше интереса. Мы быстро собрались и переехали.
     Жизнь  в  Москве,  действительно,  оказалась  оживленнее и
напряженнее и веселее. Я нашла много петербургских  знакомых  и
завертелась.
     Гарри  где-то пропадал, был чем-то озабочен и редко ко мне
заглядывал.
     Между прочим, он запретил мне петь его  "Белую  ленточку".
Именно  --  не  просил  не  петь,  а  запретил и вдобавок очень
сердито.
     -- Как вы не понимаете, что в настоящее время это беззубо,
бесстильно и несозвучно.
     Между прочим, он несколько раз спрашивал меня, не знаю  ли
я адреса Володи Каткова. Я приписывала это ревности.
     -- Он  ведь, кажется, на юге у белых? -- Ну, конечно. -- И
не собирается приехать? -- Не знаю.
     -- А здесь  никого  из  их  семьи  нет?  -  Нет.  Странное
любопытство.
     Чем,  собственно  говоря,  Гарри  занимался -- понять было
трудно. Кажется, опять что-то  продавал  или  поставлял.  Ценно
было  то, что он время от времени приносил то ветчины, то муки,
то масла. Время было очень голодное.
     Как-то проходя по  Тверской,  я  вдруг  увидела  какого-то
потрепанного  субъекта,  который пристально посмотрел на меня и
быстро перешел на другую сторону. Что-то в нем  показалось  мне
знакомым.  Посмотрела  вслед: Коля Катков! Младший брат Володи,
товарищ Толи, моей собаки. Почему же он не окликнул  меня?  Что
он меня узнал, было ясно. Но почему бросился от меня бежать?
     Я рассказала Гарри об этой встрече. Мой рассказ по чему-то
его взволновал:
     Как же вы не понимаете -- он белый офицер, он скрывается.
     -- Почему  же  он  здесь?  Почему не в армии? -- Очевидно,
прислан с каким-нибудь поручением. Как глупо,  что  вы  его  не
остановили!  --  Да  раз он боится быть узнанным? -- Все равно.
Могли бы предложить ему спрятаться у нас.
     Я была тронута Гарри ной добротой. -- Гарри, разве вам  не
было  бы  страшно  прятать  у себя белого офицера? Он чуть-чуть
покраснел.
     -- Пустяки! --  пробормотал  он.  --  Если  встретите  его
снова, непременно -- слышите? -- непременно позовите к себе.
     Вот  так  Гарри!  Способен  на подвиг. Даже больше того --
ищет подвига.
     Лето было жаркое, душное. Баба, торговавшая "из-под  полы"
яблоками, предложила мне переехать к ней под Москву на дачку. Я
переехала.
     Гарри  изредка  заглядывал.  Раз как-то привез своих новых
друзей.
     Это  были  молодые  люди  знакомого  типа   "уайльдовских"
кривляк.  Лица  зеленые,  глаза кокаинистов. Гарри тоже нюхал и
последнее время изрядно.
     Разговоры велись с этими друзьями деловые, коммерческие.
     Вскоре после описанных событий явился ко мне наш  землячок
из Смоленской губернии. Привез от тетки странное письмецо.
     -- Я  это  письмо  больше  двух месяцев в кармане ношу, --
сказал землячок. -- Искал вас в Питере и уже надежду потерял, а
тут случайно от одной актрисы вдруг и узнал ваш адрес.
     В странном письмеце было следующее:  "...Очевидно,  письма
мои  до  тебя  не  доходят. Но теперь деньги, наконец, у тебя в
руках, и я спокойна. Муж твой очень мне понравился. Энергичный,
и видно, что человек с будущим".
     Что все это значит, я абсолютно не  могла  понять.  "Какой
муж? Почему спокойна и какие деньги у меня?" Пришел Гарри.
     -- Гарри,  -- сказал я. -- Я получила письмо от тетки. Она
пишет, что спокойна, так как деньги у меня...
     Я остановилась, потому что меня поразило его лицо. Он  так
покраснел, что даже на глазах у него выступили слезы. И вдруг я
поняла:  это  он  съездил к тетке и представился как мой муж, а
старая дура отдала ему мои деньги!
     -- Сколько она дала вам? -- спокойно спросила я.
     -- Тысяч около тридцати. Ерунда!  Я  не  хотел,  чтобы  мы
растратили их по мелочам, и вложил их в это автомобильное дело.
     -- Господин  Эдверс, -- сказала я. -- Во всей этой истории
меня удивляет только одно. Меня удивляет,  что  вы  еще  можете
краснеть.
     Он пожал плечами.
     -- А  меня  удивляет,  --  сказал он, -- что вы ни разу не
поставили себе вопроса -- на какие же деньги мы все время живем
и на какие деньги смогли выбраться из Петербурга.
      -- Ну, если это все на мои, так тем лучше. Он  повернулся
и  ушел.  Через  несколько дней, однако, явился снова, как ни в
чем не бывало и еще привел опять своих друзей -- двоих из  тех,
что  были в первый раз. Друзья принесли вина и закусок. Один из
них очень за мной  стал  ухаживать.  Называли  они  друг  друга
должно   быть   в   шутку,  "товарищ".  Эдверса  тоже  называли
"товарищ". Просили меня спеть. Тот, который за мной ухаживал --
именно его сейчас называть не хочу --  мне  понравился.  В  нем
было   что-то   порочное   и   замученное,   что-то   от  нашей
"зелено-уродливой" петербургской компании. Между прочим,  спела
"Ленточку": -- "На белой ленточке..."
     -- Мотив  миленький,  но  какие идиотские слова! ---сказал
Гарри. -- Откуда у вас такая допотопная дрянь?
     Продолжение следует

[Ирыся]

Окончание рассказа "Собака"

Он, видимо, боялся, что  я  им  назову  автора,  и  скорее
переменил разговор.
     Дня  через три я должна была петь в кафе. Наш антрепренер,
увидя меня, очень смутился и пробормотал, что сегодня выпустить
меня не может. Я удивилась, но  не  стала  настаивать.  Села  в
уголок. Никто меня как-то не замечал. Только маленькая поэтесса
Люси Люкор ядовитым тоном сказала:
     -- А, Ляля! Вы, говорят, наскоро перекрасили вашу ленточку
в красный  цвет.  И,  видя  мое недоумение, объяснила: -- Вы на
днях перед чекистами пели, так ведь не белой же ленточкой вы их
угощали. -- Перед какими чекистами? Она вызывающе посмотрела на
меня. -- А перед...
     И  назвала  фамилию  того  "товарища",  который  за   мной
ухаживал.
     Я  ничего  не  ответила.  Встала  и  ушла.  Я  была ужасно
испугана всем, что произошло. Здорово угостил меня Гарри!
     История с деньгами не так меня поразила. У нас "в  богеме"
вообще  особой  щепетильности  на этот счет не было... Скверно,
конечно, что он утаил их от меня. Но теперь оставаться в  руках
этого  обалдевшего  от кокаина товарища чекистов -- этого я уже
не могла. Уж не думал ли он с  моей  помощью  заманивать  белых
офицеров? Недаром он советовал позвать Колю Каткова.
     Я  была  в  полном  отчаянии.  Куда  пойти?  Ни одной души
близкой, или хоть по человечеству тепло ко мне  относящейся,  у
меня  не  было. Ехать к тетке? Нужно хлопотать о пропуске, да и
денег не было ни гроша. Пошла домой.
     Гарри не видела. Он пропадал несколько дней.  Я  принялась
за  хлопоты.  Ходила  по  разным  учреждениям, писала прошения,
старалась добиться от вновь образованного союза артистов, чтобы
меня включили  в  списки,  тогда  я  могла  бы  легче  получить
пропуск.
     И  вот  как-то иду я по улице, вдруг точно что толкнуло --
Коля! Коля Катков. Лицом к лицу. -- Коля! -- крикнула я.
     Он опустил глаза и быстро повернул в переулок. Подумав,  я
повернула за ним. Он меня ждал.
     Теперь  я поняла, почему в первый раз не сразу узнала его:
он опустил бородку.
     -- Коля, -- говорю, -- что ты здесь делаешь?  Зачем  ты  в
Москве?
     --А  я,--  говорит,  --  сегодня уезжаю. Не надо было меня
узнавать. Как ты не понимаешь?
     -- Сегодня уезжаешь! -- воскликнула  я  и  такое  на  меня
нашло отчаяние.
     -- Коля!  --  говорю.  --  Ради бога, спаси меня! Я совсем
гибну.
     Ему, видно, жалко меня стало.
      -- Я, голубчик,  сейчас  ничего  не  могу.  Я  травленный
зверь.   Да  и  уезжаю  сегодня.  Ничего  не  могу.  Я  попрошу
кого-нибудь зайти к тебе.
     Тут я вспомнила о своем проклятом гнезде.
     -- Нет, -- говорю, -- не надо ко мне  никого  посылать.  И
тут  еще  вспомнила что-то, от чего душа потеплела. -- Коля, --
говорю, -- а не увидишь ли ты Толю? -- Может быть, --  говорит,
-- и увижу. -- Так, ради Бога, скажи ему, что Ляля зовет собаку
на помощь. Запомни эти слова и так и скажи. Обещай мне. И скажи
-- пусть оставит на мое имя записку в кафе на Тверской.
     -- Я,   --   говорит,   --  его  увижу,  если  все  сойдет
благополучно, дней через пять.
     Он очень спешил. Мы расстались. Я шла по улице и плакала.
     Дома обдумала серьезно свое положение и  решила  Гарри  не
говорить,  а  стараться  хитростью раздобыть у него денег (ведь
деньги-то все-таки были мои!)...
     Хлопоты о пропусках пошли на лад, и вскоре почти все  было
готово. И вот настал день.
     Сижу  я  как-то  одна  у  себя на даче, перебираю бумаги в
столе и чувствую, будто на меня кто-то смотрит.  Оборачиваюсь--
собака!  Большая,  рыжая,  худая, шерсть сбитая, а порода вроде
chien-loup <собака-волк (франц.)>. Стоит  в  дверях  и  смотрит
прямо на меня. Что за чудо? Откуда она? Я кликнула хозяйку.
     -- Капитолина  Федотовна!  Смотрите -- собака забежала. Та
пришла, удивилась: -- Двери заперты.  Как  она  прошмыгнула?  Я
хотела  собаку  погладить  --  уж очень она как-то выразительно
глядела -- она не далась. Помахала хвостом и отошла в  угол.  И
все  смотрит.  --  Покормить  бы  ее,  -- говорю Капитолине. Та
поворчала, что, мол, и на  людей  теперь  не  хватает,  однако,
принесла хлеба. Бросила собаке -- та не берет.
     -- Вы  ее  все-таки выгоните! -- говорю я. -- Она какая-то
странная. Больная, что ли. Капитолина распахнула двери.  Собака
выбежала.  Мы потом вспоминали, что ни разу не дала она до себя
дотронуться, и не лаяла, и не ела. Только видели мы ее. В  этот
день явился Гарри.
     Вид   у  него  был  ужасный,  измотавшийся  вконец.  Глаза
налитые,  красные,  лицо  обтянуто,   землистое.   Вошел,   еле
поздоровался.
     Сердце   у   меня  билось  отчаянно.  Надо  было  начинать
последний разговор.
     Гарри захлопнул дверь. Ужасно он нервничал. Что-то, видно,
с ним стряслось, либо перехватил кокаину.
     -- Гарри, -- решилась я. -- Нам надо серьезно поговорить.
     -- Подождите, -- перебил он рассеянно.  --  Какое  сегодня
число? -- Двадцать седьмое.
     -- Двадцать  седьмое!  Двадцать  седьмое!  --  с отчаянием
пробормотал он.
     Что его поразило -- не знаю, но этот возглас его "двадцать
седьмое" заставил меня запомнить это  число,  что  впоследствии
оказалось для меня очень важным.
     -- Это   откуда?   --  вдруг  крикнул  он.  Я  обернулась:
забившись в угол комнаты, сидела собака.  Она  вся  вытянулась,
поджалась.  Смотрела  в  упор на Гарри. Так смотрела, точно вся
ушла, всей силой в свои глаза.
     -- Гоните ее  вон!  --  закричал  Гарри.  Он  как-то  даже
чересчур  испугался.  Кинулся  к двери, распахнул дверь. Собака
стала медленно отступать,  все  не  сводя  глаз  с  Гарри.  Она
чуть-чуть  оскалилась, и шерсть у нее на спине встала дыбом. Он
захлопнул за нею двери.
     -- Гарри! -- снова начала я. -- Я вижу, что вы расстроены,
но разговора нашего откладывать все же не могу.
     Он поднял голову, взглянул на меня, и вдруг все  лицо  его
перекосилось  от  ужаса.  И вот, вижу, смотрит он не на меня, а
дальше, куда-то в стену за мной. Я обернулась:  там  за  окном,
поставив  обе  лапы  на низкий подоконник, стояла рыжая собака.
Она быстро спрыгнула, -может быть, вспугнутая  моим  движением.
Но   я  успела  увидеть  ее  оскаленную  морду,  настороженную,
вытянувшуюся вперед, и шерсть,  вздыбленную  за  ушами,  и  эти
страшные глаза, уставленные на Гарри.
     -- Вон! -- кричал Гарри. -- Вон ее отсюда! Гоните вон!
     Он  весь  дрожал,  бросился  в  переднюю и закрыл дверь на
засов. -- Что же это за ужас! -- повторял  он.  Я  чувствовала,
что  сама  вся  дрожу,  и руки у меня холодеют. И понимала, что
делается что-то страшное, что надо бы как-то успокоить и его, и
себя,  что  момент  выбран  плохой,  но  почему-то   не   могла
остановиться и упрямо, торопливо заговорила:
     -- Я приняла решение, Гарри.
     Он зажег спичку дрожащей рукой, закурил:
     -- Вот как! -- и осклабился злобно. -- Очень интересно.
     -- Я ухожу. Я еду к тетке.
     -- Это почему?
     -- Лучше не спрашивайте.
     У него все лицо задергалось.
     -- А если я вас не пущу?
     -- Какое же вы имеете право?
     Я  говорима  спокойно,  но  сердце  у меня так билось, что
дышать было трудно.
     -- Без всякого права, -- отвечал он, и  все  лицо  у  него
задрожало. -- Вы мне сейчас нужны, и я вас не пущу.
     При  этих  словах  он  выдвинул  ящик стола и сразу увидел
приготовленный паспорт и бумаги. -- А-а! Вот оно что!
     Он схватил  всю  пачку  и  стал  медленно  рвать  вдоль  и
поперек.
     -- А за ваши сношения с белыми я могу вас...
     Но  я  уже  не  слушала. Как бешеная кинулась я на него. Я
била его по  рукам,  вырывала  бумаги,  царапала,  визжала.  --
Чекист! Вор! Убью-у-у!
     Он  схватил  меня  за  горло.  Он  не сильно душил меня, а
скорее тряс, его оскаленные зубы и бешеные глаза были  страшнее
и  свирепее  его  движений.  И от отвращения и ненависти к этим
выкаченным глазам и распяленному рту я стала  терять  сознание.
-- На помощь! -- прохрипела я.
     И  вдруг  произошло  нечто  дикое. Раздался звон разбитого
стекла, и что-то огромное, тяжелое, мохнатое впрыгнуло и  упало
сбоку на Гарри, повалив его и покрыв собою.
     Я  помню  только,  как  дергались  по полу его ноги из-под
рыжей всклокоченной  массы,  покрывавшей  почти  недвижное  его
тело.
     Когда  я  очнулась,  все уже было кончено. Гарри с начисто
разорванным горлом увезли  в  приемный  покой.  Собака  исчезла
бесследно.
     Мальчишки как будто видели, как огромный пес бежал, прыгая
через заборы.
     Все  это произошло двадцать седьмого числа. И это было для
меня главное. Потому что много времени спустя, уже на  свободе,
в  Одессе,  узнала я, что Коля Катков передал Толе мой призыв о
помощи и что Толя бросил все и кинулся  ко  мне.  Пришлось  ему
пробираться через большевистский фронт. Он был выслежен, пойман
и  расстрелян  двадцать  седьмого числа. Двадцать седьмого -- в
тот самый день.
     Вот вся целиком  история,  которую  я  хотела  рассказать.
Ничего  в  ней я не сочинила и не прибавила, и ничего не могу и
не хочу объяснять. Но сама я, когда оборачиваюсь к прошлому,  я
вижу  ясно все кольца событий и стержень, на который некая сила
их нанизывала. Нанизала и сомкнула концы.

[Ирыся]

В 20--30-х годах имя Тэффи не сходит со страниц парижских газет и журналов. В газете "Последние новости" она печатает свой знаменитый рассказ "Ке фер?" ("Что делать?"). Вопрос, вынесенный в заглавие, стал в эмигрантской среде нарицательным.

Одним из наиболее известных сборников стал "Городок". В одноименном рассказе отразились все черты эмигрантской среды, в которой находилась Надежда Александровна.

В 30-е годы Тэффи посещает религиозно-философское общество "Зеленая лампа", организованное Д, Мережковким и З. Гиппиус. Это усиливает религиозное начало в ее творчестве.  Элементы фантастики и даже мистики, психологизм, глубокое проникновение в души героев становятся отличительными чертами ее писательской манеры.

Произведения Тэффи печатаются не только в Париже, а во многих городах мира, в которых на тот период образовались культурные центры русского зарубежья  -- Риге, Нью-Йорке, Берлине, Шанхае, Стокгольме, Праге и Белграде. Надежда Александровна становится одной из крупнейших фигур русской эмиграции -- активно принимает участие в культурной жизни русской колонии: председатель и участница различных обществ, клубов и фондов, в 1946 году входит в правление Союза писателей и журналистов в Париже.

В 1952 году в Нью-Йорке выходит последняя ее книга "Земная радуга". В ней  использованы все творческие возможности автора.

Последние годы жизни Тэффи проводит в одиночестве, тяжело болея.

6 сентября 1952 года Надежда Александровна скончалась в деревне Морсан, в русском пансионе неподалеку от Сент-Женевьев-де Буа, и была похоронена на русском кладбище рядом с Буниным.

Использованы материалы
     Алексина В. Надежда Александровна Тэффи//Собрание сочинений: в 5 т.: т. 1: Юмористические рассказы; И стало так...: сборники рассказов/сост. И.Владимиров. -- М.: ТЕРРА--Книжный клуб, 2008. -- 480 с.

[Ирыся]

"Ке фер?"
 
    Рассказывали мне: вышел русский генерал-беженец на Плас де ла Конкорд, посмотрел по сторонам, глянул на небо, на площадь, на дома, на пеструю говорливую толпу, -- почесал переносицу и сказал с чувством:
    -- Все это, конечно, хорошо, господа. Очень даже все хорошо. А вот... ке фер? Фер-то ке?
    Генерал -- это присказка.
    Сказка будет впереди.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...