Записки из страны Нигде

[Елена Хаецкая]

Вчера в Российской Национальной библиотеке прошла встреча читателей с писательницами жанровых романов. Ладно, скажу проще: выступала Галина Врублевская, автор современных женских романов (любовные истории в реалиях нынешнего Петербурга), и ваша покорная слуга как представитель фэнтезийного жанра.
Народу в конференц-зале (довольно небольшом) было немного, но люди сплошь заинтересованные и доброжелательные, поэтому разговор получился.
Объединяла нас редактор издательства ОЛМА Светлана Абовская – она выступала от лица Издателя Жанровых Книг, как бы отчасти с другой стороны баррикады. Хотя на самом деле баррикада стоит немножко в другом месте: она не столько отделяет редактора от писателя, сколько их обоих от книготорговли. Но это уже не тема для разговора о творчестве.


http://fotki.yandex.ru/users/haez-elena/view/321683/
(Вот так это выглядело...)

Мы говорили о роли жанровой литературы в литературном процессе вообще. Мое мнение: жанровая литература в трудные времена выполняет великую миссию спасения человечества. (Здесь можно посмеяться, но потом вернуться к серьезному выражению лица). Она – анальгетик. Если человеку по жизни больно, не нужно ему рассказывать, как все плохо. Если ему тяжело в той реальности, где он существует здесь и сейчас, - он определенно не нуждается в детальном изучении именно этой реальности.
Создателей жанровых книг упрекают в стремлении к эскапизму. Однако нравственные и эмоциональные сюжеты, описываемые в жанровой литературе, точно такие же, как и в литературе мэйнстрима. Что можно нового сказать о наборе проблем, с которыми сталкивается человек? Как и тысячи лет назад, он любит, ненавидит, мучается от бедности, предает или спасает ближнего своего. Но иногда хочется, чтобы это была барышня в кринолине, иногда – загорелая красавица в бикини на пляжах Лос-Анжелеса, а иногда – полуэльфийка-полудемон со сложной судьбой.

Принадлежность к «жанру» неизбежно связана с набором штампов. Оставим сейчас разговор о том, что в мэйнстриме тоже имеются собственные штампы, просто они не так явно выделяются. «Жанр» совершенно точно невозможен без определенного «штампа».
В любовном романе это – счастливый финал. Должен быть хэппи-энд. Он и Она обязаны поцеловаться перед тем, как появится слово «конец».
Галина интересно рассказывала о том, как она уходила от прямолинейного выполнения этого «соцобязательства» - заставить их поцеловаться. Ее счастливые финалы – не всегда такие уж безоблачно счастливые. Например, в одном из романов финальный поцелуй происходит при свидании в тюрьме (куда посадили Его), в другом – оба героя гибнут, но гибнут вместе (умерли счастливыми)… Ехидный вопрос читателя – почему созданные на Западе любовные романы читать приятнее, - получил вполне закономерный ответ: западный автор – профессионал, который не отступает от требований жанра; наш автор, как правило, стремится жанр чуть-чуть размыть, слегка нарушить правила игры. Иногда это вызывает разочарование – происходит обман читательских ожиданий. Хотя, на мой взгляд, читательские ожидания и должны быть чуть-чуть обмануты.
Здесь можно вспомнить одного моего знакомца давних лет – старинного петербургского интеллигента. Он утверждал, что наедаться совершенно досыта – признак дурного тона. Человек должен вставать из-за стола с чувством легкого голода. «Нет, - поправился он, - лучше сказать – с чувством легкого недоумения».

Мне нравится это «легкое недоумение» при небольшом нарушении штампа.

В фэнтезийной области все проще, потому что штампов больше и нарушать их можно в любую сторону – там тоже есть собственные штампы. Главное – чтобы мир был спасен, хотя бы на данном этапе. Тем не менее наш (российский) автор и в фэнтезийной области ухитряется «все портить». Почему? Прежде всего потому, что в основном наши выстраивают сюжет от героя. Позволяют персонажам слишком много (ну а что делать, если они так хорошо придумались и стали просто как живые!) Соответственно и сюжет подстраивается под личности персонажей. И как следствие – ломается жестко заданная сюжетная линия.
Когда предстоит выбор между ярким живым персонажем и четко выстроенным сюжетом, наш автор часто выбирает персонажа. Кстати, я не считаю, что это плохо. Да, мне важно читать «про что», но еще интереснее мне читать «про кого». Если я не сочувствую герою – то что ж про него читать-то. Как говорил Гек Финн: «…а потом она проговорилась, что этот Моисей давным-давно помер, и мне сразу стало неинтересно: плевать я хотел на покойников».
Западный автор-профессионал строит роман от сюжета, а герои – даже хорошо и живо задуманные – подлаживаются. Поэтому читать проще, зачастую приятнее, ожидания не обманываются, но герои подчас огорчают отсутствием внутренней логики характеров. Вот и поди разберись, что лучше… Очевидно, кому что.

Нужно ли уходить от штампов? Я бы так сказала: не слишком далеко. И это следует делать с изяществом, неназойливо. Описывая колдунью красивой, помните: до вас красавиц-ведьм описывало множество авторов. Описывая принцессу крутой, а дракона слабым, помните: не вы первый это придумали. У каждого штампа есть контр-штамп, и он тоже широко используется.
Родимые пятна не следует выводить с милого личика фэнтези. Они обязаны там быть. От автора зависит, как они будут выглядеть: пикантными родинками или уродливыми бородавками.

[Елена Хаецкая]

Звучит с той же мерой убедительности, что и «война – это мир», «ложь – это правда» и другие лозунги в духе Оруэлла.
Однако при желании можно выстроить логические цепочки, доказующие и то, и это.
Логика – не самая лучшая подруга жанра фэнтези, скажем прямо и сознаемся честно. И тем не менее попробуем хотя бы приблизительно очертить те своеобразные отношения, в которых находятся реальность и фэнтези (Реальность-1 и Реальность-2).

Несомненно, существует некая точка привязки, иначе книга просто не удержалась бы в нашем мире (не была бы написана, издана, прочитана…) Объявить, что мысленные путешествия по несуществующим мирам, - это просто эскапизм, - слишком просто. Тогда уж и мысленное сидение в сталинском лагере можно назвать эскапизмом, ибо сейчас не сажают по доносу, что вот, мол, рассказал анекдот про Усатого. Тогда и одержанные в мыслях победы над Наполеоном можно так назвать, да и что угодно, что не с тобой лично прямо сейчас происходит.
Литература привязана к человеку через некую болевую точку. У кого что болит, тот о том и говорит.
Если помните, некоторое время назад я писала, что книжки мы читаем как «о чем», так и «про что». «Про что» – определит жанр (любовный роман, фэнтези, НФ, социалистический реализм, альтернативная история и так далее). А «о чем» - это как раз и есть точка привязки к реальности.
С этого «о чем» начинается собственно текст.
Очень трудно писать художественное произведение, если его главная тема автору безразлична. Наверное, существуют жесткие профессионалы, которые в состоянии просто описывать сюжет «ходилки», не заботясь об эмоциональной и нравственной составляющей – ну понятно, там, зло борется с добром… однако чего на этом циклиться. Я сомневаюсь, что эти произведения можно безоговорочно отнести к художественной литературе, поскольку они имеют, скорее, служебную функцию – обслуживают ту или иную компьютерную игру, например. Все-таки мы говорим о книжках немного более высокого уровня.

В Реальности-1 присутствует нечто, что волнует, беспокоит автора. Некая нравственная тема. И автор «хочет поговорить об этом». Фэнтезийный жанр позволяет представить волнующую автора тему до предела заостренной, увеличенной в масштабе. Над фэнтези часто посмеиваются за то, что практически в каждом романе герои спасают мир, не больше не меньше. А это очень характерно для любимого жанра, поскольку спасение мира и есть увеличенная до предела цена нравственного выбора.

Каждое наше деяние имеет последствия. Знаменитый фантастический рассказ утверждает: раздавил бабочку в каменном веке – цивилизация пойдет в своем развитии по совершенно другому пути. Здесь фантастическое допущение утрирует тему ответственности за любой сделанный человеком шаг. В фэнтези – точно так же, как у бабочек: взял какой-нибудь не тот Кристалл – через сотню страниц мир погружается в хаос.
В Реальности-1 неправильные выборы, как правило, не имеют таких катастрофических последствий. Они бьют по кому-то одному, по двум человекам, да и то, быть может, ненадолго – на пару лет. Но проблема от этого не перестает быть проблемой. Больно одному человеку – больно целой вселенной. Фэнтези просто укрупняет масштаб.

Итак, вначале Реальность-1 причиняет некую боль, и возникает тревога. Она оформляется в своего рода музыкальную тему, которая звучит и звучит, все громче и громче, и требует от автора словесного выражения. И затем возникает образ. У меня это чаще образ героя, главного персонажа, с которым произошло «нечто», от чего он страдает – или, по меньшей мере, чем он недоволен. Затем окончательно выстраиваются обстоятельства и оформляется мир. Опять же, посмеиваются над фэнтези за пристрастие к картам. Но при создании мира – даже если там не будет ходилки или военных действий, - фэнтезист всегда, хотя бы в черновиках, рисует эту самую карту. Нелепые кривые загогулинки в его сознании уже превратились в реки, холмы, города, там «всюду жизнь», и можно начинать писать.

Почему бы не решить волнующую автора нравственную проблему на современном материале? Не показать, как справляются с ней самые обычные люди, которых мы каждый день видим на улице?
Здесь возникает тема «про что». А если мне неинтересно про офис-менеджеров? – «А напиши интересно». Но невозможно увлечь темой, которая читателем мысленно отторгается. Например, я не люблю бандитов. «Вор должен сидеть в тюрьме». И никакой шедевр о жизни и страданиях чуткого, ранимого, загнанного обстоятельствами бандита не вызовет в моей черствой душе ни малейшего отклика. Другой человек не любит прекрасных эльфиек – соответственно, самая распрекрасная эльфийка с ее подвигами, страданиями и приключениями оставит его полностью равнодушным.
Поэтому – да, можно хорошо написать и про пиар-менеджеров, и про политиков, и про шпионов, и про бандитов, и про домохозяйку тетю Дусю, - и все этой найдет своего читателя, - но не надо, в таком случае, говорить, что фэнтези не имеет связи с реальностью. Фэнтези точно так же связана с реальностью через болевую точку, как и роман любого другого жанра. У фэнтези есть свой читатель. Читатель, которому удобнее, комфортнее и интереснее обсуждать ровно те же самые проблемы на примерах эльфов, гномов, героев. А ставка всегда очень высока: обретение личностью самоуважения и спасение целого мира. В романе лауреата Сталинской премии 1950 года Галины Николаевой «Жатва» героиня путем ударного труда на ниве животноводства вызывает уважение, а затем и совершенно новую (скажем так, коммунистически правильную) любовь собственного мужа. Этот сюжет запросто может быть изложен в фэнтезийном варианте. И читатель, не прочитавший «Жатву» в силу эстетических, идеологических или еще каких-то причин, вступит в разговор о самоуважении замужней женщины на другой, приемлемой для него почве – фэнтезийной.

Подводя итог, скажу: для меня главная связь между Реальностью-1 и Реальностью-2 осуществляется через личную боль и тревогу писателя. Это отправная точка для того, чтобы начать разговор. Все остальное – оформление этого разговора. Оно может быть любым – оно может быть и фэнтезийным.

[Елена Хаецкая]

На встрече в Российской Национальной библиотеке (см. двумя заметками выше) прозвучал вопрос: чему вы учите людей своими книгами?

Ну вообще-то вопрос был сформулирован гораздо более обтекаемо. Сейчас в принципе, как мне кажется, мы стараемся избегать слишком уж пафосных и прямых выражений. Они выглядят несовременно – и зачастую смешно. Поэтому, кстати, в зале все и засмеялись, когда я начала отвечать: «Своим Творчеством я хочу научить Человечество Правде и Добру». Хотя, в общем, так, наверное, мог бы сказать каждый писатель, осознающий некоторую свою ответственность за написанное им слово.
Но это слишком в лоб, да и чересчур общо. Ну и пафосно, да.

А если выразить мысль более обтекаемо? Ну в самом деле, не воспринимаю же я сочинение фэнтезийных романов с приключениями и путешествиями в другие миры как некую Миссию Обучения Человечества Свету? Нет, конечно. Подобные замашки, возможно, были у ранних мэтров, но сейчас большая часть иллюзий касательно художественной литературы развеяна.

Произведения жанровые – развлекательны. Задача «учить» не ставится при их создании изначально. Миновали времена Жюля Верна, который честно исполнял взятую на себя миссию «учить, развлекая». На «учить» сейчас не замахиваются, это не современно и чересчур претенциозно.
Тем не менее отрицать «нравственную составляющую» жанровых романов сложно, она там, несомненно, присутствует. Я уже говорила о том, что в фэнтези всегда существует тема нравственного выбора персонажей, пусть и зачастую слишком прямолинейного. Когда автор оригинальничает, кстати, и сознательно замутняет альтернативу «добро-зло», это вредит и персонажам, и сюжету. Сам герой может быть двойственным – фэнтези любит страдальцев-полукровок, - но его моральные позиции обязаны быть четко определенными.

Здесь мы подходим к одному странному, на первый взгляд, выводу. В идеале (т.е. правильно задуманная и исполненная) фэнтези учит людей исключительно хорошему. Рамки жанра не позволяют разводить рефлексию на тему «с одной стороны, с другой стороны», «а давайте попытаемся понять сложную душу предателя Родины». В фэнтези все просто: цена есть цена, война есть война. Фэнтези, как ни странно, достаточно консервативна с точки зрения традиционных ценностей. У нее нет времени проникать в сознание развратников, педофилов, извращенцев, серийных убийц, преступников класса «Гитлер». Сидит в башне Главный Босс, злой и ужасный, отрывает головы девственницам и водит черной рукой над магическим шаром – и никаких вопросов, плохой он или хороший, надо его уничтожить или не надо.

Поэтому да, при всей своей, быть может, литературной примитивности, при всей своей приверженности штампам, фэнтези учит хорошему.

И тут – во время нашей встречи в Российской Национальной библиотеке – встала одна дама, психолог, и мягко заметила, что я идеализирую семью, что сейчас дети не читают книг, что мои книги – чему бы они такому распрекрасному ни учили, - никого толком не учат, потому что их не читают.
Разумеется, она права: сейчас все меньше читающих среди нового поколения, уж тем более все меньше детей успевают прочесть что-либо, помимо «Гарри Поттера», да, разумеется, они не читают мои книги и все разумное, доброе и вечное, что я посеяла, упало на камень и там иссохнет. В этом нет ничего неожиданного. Развлекательное чтение – оно необязательное. Если человек не читает моих книг, то они, разумеется, не донесут до него мои Светлые Идеи Света и Добра. Но это все-таки другая тема.

Я не могу заставить людей читать  мои книги. С другой стороны, и меня никто не может заставить читать те книги, которые я читать не хочу. То есть, «колхоз – дело добровольное», и это является гарантией моей читательской свободы не читать «Ночной дозор».
Но если уж вступить в этот самый «колхоз» и сравнить мэйнстрим и фэнтези – то выяснится: с точки зрения литературной изощренности фэнтези сильно проигрывает, а вот с точки зрения насаждения традиционных ценностей – опережает на целый корпус.

Эта жесткость этической позиции смущает умы, воспитанные на мэйнстриме. Ну как это – все орки плохие? Ну как это – Мелькор осужден навеки и не может покаяться? Это ведь жестоко! Что за свет такой – что слепит глаза? Где человечность?
И возникают альтернативные миры, где тьма и свет меняются местами. Где вампиры хорошие, а люди плохие, где орки человечные, а эльфы бесчеловечные. Но эти черные миры либо нежизнеспособны, либо ничем не отличаются от белых: знак «плюс» поменялся на знак «минус» и все. Ну вот, например, попытаемся представить себе мир, где хороших вампиров истребляет злая инквизиция. Вампиров преследуют, загоняют, выискивают по чердакам, где они прячутся, яко Анна Франк. Однако все это не отменяет того факта, что вампиры питаются человеческой кровью. Чтобы жить вампиру, нужно умереть многим людям. Таково правило игры – его не отменить. Сумеречный мир вампиров – это антисистема. Если ее уничтожить, с системой ничего не случится. А вот если уничтожить мир людей, мир дневной, - вампиры тоже перемрут. Ну, будут держать людей при себе как скот, предположим. Но люди есть люди, в какой-то момент они взбунтуются – и опять история завертится с самого начала. Вампиры же против людей взбунтоваться никак не могут, и если люди победят – вампирам просто не останется места, они в системе, в принципе, не нужны.

Возьмем нашего любимого «сумеречного» героя – Рейстлина. Он большой душка, хотя ведет себя как гад. Но хочется верить, что он добрый внутри, а гадом только притворяется, т.к. у него ранена душа. Однако в «Саге о Копье» твердо выдержана нравственная позиция. Герой не может вечно колебаться между добром и злом, обстоятельства требуют от него сделать окончательный выбор. Выбор темной стороны означает, что Рейстлин все-таки гад и в конце концов он будет осужден и побежден.

Фэнтези дает возможность читателю «поиграть» с этими весами между светом и тьмой. Но фэнтези не оставляет у читателя иллюзий: выберешь тьму – сгинешь во тьме.
Конечно, при том условии, что человек вообще захочет прочитать книгу.

[Елена Хаецкая]

Живя в старом городе, человек так или иначе сталкивается с его историей. Кто-то раз в году, употребляя напитки в День Города, а кто-то и чаще. Наиболее зримыми проводниками в прошлое являются памятники архитектуры, но они же и наименее пригодны: растасканные по открыткам, по туристическим фотографиям «я на фоне», рассортированные по путеводителям, они обременены некоей усталостью. Очевидность их историчности так лупит по глазам, что уже не воспринимается душой.
Тем интереснее текст, в котором общеизвестный памятник архитектуры одушевляется и становится частью личного опыта писателя. Здесь совершенно очевидным становится, что писатель проделал большую работу души. А это всегда очень полезно, как для самого пишущего, так и для его незримого собеседника – читающего.
Гюго одушевил Собор Парижской Богоматери, населил его тенями персонажей и, более того, тенями еще более глубокого прошлого – а также воспоминаниями современной ему Франции (полемика о принципах реставрации, Виолле-ле-Дюк, больше известный нам как автор книг о средневековых традициях, обычаях и быте). Теперь Нотр-Дам – не только великолепное творение человеческих рук, «свидетель истории» и проч., он еще и житель нескольких измерений сразу: «здесь и сейчас», «в тринадцатом веке», «в девятнадцатом», «в романе».
Еще интереснее – и в какой-то мере проще – это происходит на уровне «просто улицы», «просто города». Город как живой организм охотно вступает с человеком в диалог и любому, даже поверхностному наблюдателю, покажет сценки, сохранившиеся неизменными со времен исторического прошлого: жуликоватые торговцы на Сенной или букинистический магазин, насчитывающий свыше четырехсот лет, или булочная с таким же стажем, или винный погребок, который здесь с двенадцатого века. А вот тут, может быть, ничего уже особенного – просто дом, но когда-то здесь находилось жилище алхимика… И уже воображение начинает собственный алхимический процесс.
В скучноватом (на мой взгляд) фильме «Туманы Авалона» есть совершенно замечательный момент: одновременное существование на одном и том же месте Гластонберийского аббатства и собственно волшебного острова Авалон. Для нас, живущих в Реальности-1 и периодически предпочитающих (пусть только в мечтах) Реальность-2, эта тема выглядит особенно животрепещущей.
История Мерлина разворачивается (в том же фильме) уже в христианские времена. И аббатство уже возведено и стоит незыблемым оплотом новой веры. Но где же остров Авалон? А вот если погрузиться в особые колдовские туманы, то на том же самом месте, где двигаются молчаливые процессии монахинь, возникает чудо-остров, населенный жрицами Древней Религии. Одно в другом, одно никогда не исчезало – оно просто пряталось.
Тот же эффект, в принципе, происходит и в историческом городе. Чем древнее история, тем больше выбора – на какую глубину погружаться, в каком из слоев искать свой Авалон.
На встрече с Орханом Памуком был задан вопрос – ощущает ли себя писатель в какой-то мере «живущим в Константинополе». То есть видит ли он в своем любимом Стамбуле эти древние обломки. Памук пожал плечами и ответил – нет.
Глубина того слоя, на который погружается его писательское воображение, ограничена годом падения Константинополя. Дальше уже начинается чужая территория. Если угодно – не нужный автору Авалон.
Читая книгу «Меня зовут Красный», я вдруг поймала в ней нечто похожее на интонацию Павича. Вообще, как справедливо заметила Кэти Тренд (это многие замечают, но в последний раз – Кэти), нечто настоящее ни с чем нельзя сравнить, оно – само по себе. Но отзвуки, едва уловимый аромат – они остаются.
«Меня зовут Красный» принято сравнивать с «Именем Розы». Чтобы читатель типа понял: Памук – это турецкий Умберто Эко. Роман Памука – он тоже про книгу, из-за которой кого-то убили.
Нас это сравнение никоим образом не интересует, потому что оно чисто внешнее и рассчитано на привлечение так называемой «интеллектуальной публики». Нас интересует, в данном случае, другое: поиски «Авалона».
Для Памука существует только Стамбул. Он сам это сказал – и написал в своих книгах много-много раз. Но Стамбул не существует на пустом месте, он заменил собой Константинополь, подобно тому, как Гластонберийское аббатство заменило собой Авалон. Заменило, но не отменило.
Уничтоженный обломок Византийской империи никуда не делся. Он глубоко зарыт, он практически уничтожен, - но он продолжает существовать. И вот этот-то осколок и начинает, вероятно, помимо воли автора (да, впрочем, разве это мешает?) говорить напрямую с читателем.
В текстах Павича Византия не повержена. У Павича она наоборот воспринимается как прямое и законное наследие. Поэтому и звучит так отчетливо.
В текстах Памука она погребена. Но сквозь толщу рассуждений о том, каким должна быть благочестивая книга, и как должен выглядеть идеальный рисунок, и в чем отличие мусульманского рисунка от христианского, и где может прятаться ересь (а она может прятаться даже в ноздре нарисованного коня), - вдруг проступают знакомые черты. Как будто идешь по чужой улице – и вдруг запах, к которому привык с детства, неважно что: духи «Красная Москва», ландыши, корица… Одно мгновение, после которого все опять становится незнакомым, но мгновение это приподняло завесу туманов Авалона и показало нечто скрытое.
В новеллах, рассказанных от лица нарисованных героев, - коня, собаки, дервишей, Смерти, - слышен этот византийский отзвук. Нет, я не искала специально. Нет, подражаний тоже нет – и речи быть не может. Просто нельзя жить на месте Авалона и вообще не испытывать на себе его влияния. Памук – достаточно чуткий писатель, чтобы улавливать все колебания стамбульского воздуха, - в том числе и те, которые ему совершенно не родные.

[Елена Хаецкая]

Любимая книга потому и любимая, что становится частью твоей жизни. Фактом биографии. Ты любишь вспоминать обстоятельства первого прочтения – знакомство. Вспоминаешь с грустью, как при перечитывании вдруг разочаровался в ком-то из героев – заметил неприятные черты, которые раньше ускользали от внимания. Порой тяжело переживаешь периоды "ссор" – когда не в состоянии перечитывать вообще, когда книга вдруг стала какой-то чужой. И радостной бывает новая встреча, "примирение", если такое случается.

Да, я о «Властелине Колец». О том, что практически у каждого есть своя легенда о Первой Встрече, я уже писала. А сегодня мне бы хотелось поговорить об очередном перечитывании.
Вообще я прочитала ВК вслух дважды. Это занимает не так много времени, как может показаться. Сейчас мы читаем меньше месяца, а уже почти добрались до логова Шелоб… В отличие от предыдущих перечитываний, на сей раз я решила обращать внимание на принадлежность персонажей к тому или иному виду «старинной литературы»: эпосу, рыцарскому роману и плутовскому (буржуазному) роману. Сразу оговорюсь, что это очередная литературная игра, которая причудливо вьется в уме перечитывающего, ничуть не умаляя удовольствия от книги, а напротив – добавляя в знакомое блюдо новую приправу, что-то вроде перца с толчеными орехами.

Читавшие Толкиена в оригинале обратили мое внимание на то, что речь Арагорна «двоится»: обыденные вещи, вроде «остановимся на ночлег» или «будем спать по очереди», он произносит вполне бытовым языком, но стоит замаячить поблизости чему-нибудь эльфийскому или гондорскому, как он переходит на высокий штиль, который (по мнению моего собеседника) следовало бы вообще переводить слогом Ломоносова и Державина.
И тут-то и началась литературная игра.

Арагорн, несомненно, человек эпоса. В этом заключается его уникальность. Потому что «так долго не живут»: эпос – своего рода собственность эльфов, признак причастности Древним Дням. Возможно, именно поэтому мы никогда не видим Арагорна занятым чисто житейскими, бытовыми нуждами. Он ничего не чистит, не готовит, как показало пристрастное чтение – он вообще не всегда даже в состоянии развести костер! (Эпизод в самом начале, после ухода из «Резвого Пони», когда с хоббитами был один только Арагорн: все устали, замерзли, моросил дождь, поэтому костра развести не смогли… то есть, Следопыт НЕ СМОГ развести костер!) Почему? Вовсе не потому, что король не должен исполнять обязанности денщика. Арагорн как раз не гнушается черной работой, если она необходима. Но он просто находится как бы в другом измерении – измерении эпоса, а там вообще все устроено иначе.
Мир ВК, если глядеть на него с точки зрения «старинной литературы», - это время «Дон Кихота», время перехода от рыцарского романа к плутовскому. Поэтому к Арагорну применимо выражение, которым в сериале «Андромеда» кое-кто обзывает капитана Дилана Ханта: «окаменелость из Звездной Гвардии» и «анахронизм».
Боромир живет в мире рыцарского романа, однако пытается быть человеком эпоса. У него не выходит. И происхождением не удался, и характер не тот. Боромир, если помните, очень переживал, что его отец не может быть королем (что он сам, Боромир, не может стать королем). Жизненная программа Боромира очень проста и эпична и может быть выражена двумя пунктами: 1) Слава Гондору! 2) Слава Боромиру! В силу присущей людям слабости Боромир не выдерживает эпической роли.
Интересно, что его брат это обдумал, осознал и сделал для себя соответствующие выводы. Фарамир – стопроцентный человек рыцарского романа. Его рефлексия, его раздумья и выводы близки любому Ивэйну – Рыцарю со Львом. Его благородство – отчасти врожденное, отчасти воспитанное, но еще в большей степени – самовоспитанное, выстраданное, вы-думанное.

Интересно наблюдать за персонажами, которые совершают переход из одного измерения в другое. Хоббиты, несомненно, принадлежат к плутовскому роману. За ними будущее. Сэм так и остается персонажем плутовского романа, несмотря на все совершенные им подвиги. А вот Фродо переходит из буржуазного романа в эпос, без всяких промежуточных стадий, почти без рефлексии, сразу. Разговоры о том, что во Фродо есть что-то эльфийское, - просто констатация факта окружающими. Переход совершился в тот момент, когда Фродо на Совете у Элронда сказал, что возьмет Кольцо.
Мерри переходит в рыцарский роман, как бы поднимается из буржуазного. Леголас из эпоса «спускается» в рыцарский роман – чтобы быть вровень с Гимли. До какого-то момента речь и поведение Леголаса – сплошное эльфийское запредельное парение в звездных грезах. Конкретика и понятное человеку (читателю) благородство возникают, когда Леголас признает в Гимли достойного спутника. Тут звездные речи прекращаются и начинаются слова рыцарственные.

Мне кажется, есть по крайней мере два персонажа, которые присутствуют сразу во всех трех измерениях: это Гэндальф и Горлум. Они одинаково естественны и в эпосе, и в рыцарском романе и в плутовском романе. И неизменно равны сами себе. Их речь может меняться, они могут принимать разные обличья, но всегда узнаваемы – и, главное, всегда постоянны. Хоббиты уже не станут прежними – во всяком случае, Пиппин и Мерри (не говоря уж о Фродо, но он исключение из всех правил). А Горлум и Гэндальф никогда не станут другими. Все, чем они были, всегда при них, одновременно, и в любой момент может быть предъявлено, не как воспоминание, а как реально действующая ипостась.
Перечитывание давно знакомого и любимого текста – это как ролевая игра для себя самого. Уже сотни игр прошли, но каждая – особенная. Так и общение с книгой. А при чтении вслух это еще и общение с другом, с тем, кто слушает. Всегда можно прикрыть страницу и обсудить прочитанное.

[Елена Хаецкая]

К сборнику «Котэрра» (детище луганского издательства «Шико») я писала предисловие. Так что все тексты были прочитаны с надлежащим тщанием и вниманием. И все равно книжка стала приятным удивлением. Она получила завершенность: небольшого формата, почти квадратная, со стильными черно-белыми иллюстрациями. Прав Макс Фрай: тексты сами по себе и сборник как единство – это совершенно разные явления литературной реальности.
 
Кошка – наиболее распространенный домашний зверь. Среди фэнтезистов в том числе (фэнтезисты – тоже люди). Именно поэтому (и я об этом как-то уже упоминала в своих «Записках из Страны Нигде») зачастую описанные в фэнтези-произведениях фамильяры (волшебные спутники-помощники-компаньоны мага, вольного или невольного – последняя разновидность тоже не редкость) – либо кошки, либо существа, своими повадками кошек подозрительно напоминающие.
Авторы «Котэрры» не маскируют своих кошек под дракошек: весь сборник посвящен исключительно этим, с когтями в подушечках лап.
Самые волшебные рассказы сборника – «Хоанга» Олди и «Ночь Белого Тигра» Светланы Капинос. Подобно тому, как на древней египетской росписи богиня неба Нут нависает над землей, укрывая, защищая и украшая ее, - Белый Тигр и Хоанга так же прекрасно и космично царят в земной вселенной, «мурлыча на весь небосклон».

Самые НФ-коты – у Ивана Ситникова в «Планете котов» и у Дэна Шорина («Коты не умеют улыбаться»). Все как положено: космос, инопланетные перелеты. И коты. Есть еще «Шархон» Михаила Бабкина – это космический боевик с участием котов, рассказ длинный, интересный для любителей боевиков, и, разумеется, абсолютно не лирический. Конкретный такой рассказ.
Коты-инопланетяне на Земле (коты-пришельцы) – в «Спасателе» Любови и Евгения Лукиных (приятно было видеть этот рассказ в книге), «Армии спасения» Елены Ворон, в какой-то мере в «Коте-поводыре» Юлии Андреевой. Это сплошь паранормальные животные, пришедшие с других планет, из другого измерения – словом, из Страны Нигде – чтобы человечество судить и спасать.

В ряде рассказов кошки предстают своего рода проводниками в царство мертвых (еще одна ипостась этого зверя: считается ведь, и не только фантастами, что кошки умеют видеть призраков). Великолепный рассказ Михаила Окуня «Кошачий бог» - о мистической «встрече-расставании» человека с его умершим котом. «Хвостатые снайперы» Ольги Цветковой и «Упредитель» Сергея Пальцуна представляют кошку как существо, определенно способное манипулировать материей пространства.

Юлиана Лебединская в «Королевской кошке и Краснобородом Муже» очень своеобразно обыгрывает тему «кошка может смотреть на короля»: казненная королева возвращается к жизни в теле кошки. (А у кошки – девять жизней… у казненной королевы, очевидно, тоже… А кто у нас самая любимая казненная королева? Ах, не счесть: Анна Болейн, Мария Стюарт, Мария Антуанетта…)
Фейерверки кошко-ассоциаций вспыхивают и оглушают треском и блеском в «Пестром клубке от черного кота» Александра Смира. В «документально-мемуарном» жанре выступают А.Балабуха и С.Логинов. Оба – великолепные рассказчики. Кому доводилось слушать их устные речи, тот поймет, о чем я. Но и фиксированные на бумаге эти воспоминания сохраняют вкус и прелесть. Талантливый рассказчик может хоть о лопухах повествовать, хоть о кошачьем хвосте – заслушаешься… зачитаешься. И очень хорош (также отчасти «мемуарный») рассказ Вячеслава Харченко «Сэр серый британский кот».

К сожалению, сборник – это всегда «много», о каждом произведении отдельно не поведаешь. Моим личным фаворитом остается очень трогательный рассказ Юстины Южной «Кошка с каминной полки»: история семьи, данная глазами маленькой фарфоровой кошечки.

Открывается сборник потрясающим стихотворением Аркадия Руха, известного также как Птица Рух:

Девятая жизнь – иная,
Девятую жизнь свою
Кошачии проживают
В открытом лишь им раю…

Можно сказать, сборник «Котэрра» - своего рода песнь о девятой жизни. В книге есть стихи.
Пересказывать или анализировать стихи невозможно, их надо читать, желательно вслух.
Вот, например, чудесное стихотворение Елены Жабинковской:

Я просто кошка, вроде той,
Что ходит во дворе,
Я сплю, свернувшись запятой,
На вытертом ковре.
Я ем сметану, геркулес,
Вычесываю блох,
А шерсть моя густа, как лес,
Пушиста, словно мох.
Катая по полу клубок,
Я стерегу твой сон.
Тебе, чудак, и невдомек,
Что ты приворожен.
Невеста от тебя ушла,
Не сделавшись женой…
Запас душевного тепла
Достался мне одной.
Все реже ходишь ты гулять,
Где близкие, друзья?
Давно пора, мой друг, понять:
Твоя хозяйка – я!

Вот почти точный портрет некоторых героев (а зачастую и авторов) романов-фэнтези…

[Елена Хаецкая]

Давайте договоримся: кто первый воскреснет, тот потом всех и будит.

Существует давний спор о том, стоит ли читателям знать о творцах любимых произведений – или же лучше благоразумно отойти в сторонку, закрыть глаза, заткнуть уши и не портить себе впечатление от понравившейся книги?
Аргументы у сторонников «биографий» и их противников достаточно убедительны. Могу сказать, что лично я принадлежу к числу сторонников. Мне нравятся писатели, их подчас причудливые судьбы, их склонность к личному мифотворчеству. Также давно было мною замечено: если творчество какого-либо писателя/художника/композитора мне близко и дорого, - никакие подробности биографии этого впечатления не портят.
Юлия Андреева уже второй раз выпускает книгу мемуарно-автобиографического содержания. То есть – о людях и немножко о себе. На сей раз это толстая, в твердой обложке и с хорошей вклейкой фотографий книга под названием «Ближнее море». О жанре «Ближнего моря» можно рассуждать по-разному: автобиография – но не только, мемуарные очерки – но не только, эссеистика («взгляд и нечто») – но не только… В начале девятнадцатого века Александр Вельтман написал своего «Странника», книгу по-своему фантастическую и в то же время обладающую свойствами эссеистики. Но и это сравнение крайне приблизительное и, разумеется, неточное, неполное.
Жила-была девочка Юля в городе Петербурге. Потом девочка выросла, у нее родилась ее собственная маленькая девочка Диана, а у ног этих двух девочек плескало море: людей и событий. Как и положено двум девочкам, они взлетали над обстоятельствами и легко перепрыгивали с одного подводного житейского камня на другой. Так это выглядело со стороны: развевающиеся волосы и одежды, взмах тонких рук и звенящий смех.
А вот о чем думали девочки, о чем они разговаривали, что замечали во время своих – таких легких на сторонний взгляд и таких опасных прыжков по камням петербургского мироздания?
Об этом книга.
Воспоминания детства и юности, иногда очень глубокие и интимные, иногда – поверхностные и развлекательные, на уровне анекдота. Короткие, емкие разговоры с дочерью – то, что найдется в дневнике любой матери. Заметки о людях, не вполне знакомых, но значимых для петербургской культуры. Тихий, вполголоса, доверительный разговор о том, что есть для автора жизнь – любовь, вера, встречи, разлуки, смерть.
Резкие, взмахом пера портретные очерки. Иногда на уровне анекдота.
Вот почти страшная история: Станислав Лем за рулем автомобиля, Андрей Балабуха (великолепный рассказчик) – рядом. Балабуха говорит. И Лем, забывая об опасностях дороги, поворачивается лицом к пассажиру – разговор важнее…
Вот – о Юрии Мамлееве: приезжает из Парижа некая графиня: «А Юрия Витальевича нет», - сообщает жена. «Где он?» - «В романе»…
И такие истории рассыпаны по всей книге. Может быть, нет в них ничего оригинального – наверняка нечто похожее происходило в писательской среде и сто, и двести лет назад,  и в Петербурге (еще том, до Ленинграда), и в каком-нибудь Париже. Люди меняются мало. Тем  лучше: некая преемственность налицо и подтверждена в очередной раз.
Юлия Андреева хорошо чувствует фантастичность Петербурга, его черно-белую мифологичность. Мне кажется, когда в самом начале девяностых создавалось «новое книгоиздание», когда начала выходить знаменитая «желтая серия» фантастики в издательстве «Северо-Запад», мы, с одной стороны, действительно делали нечто совершенно новое, а с другой – идеально вписывались в традиционную петербургскую мифологию. Этим, в общем-то, и объясняется наша живучесть. У Андреевой это выражено почти графически в истории о черном мече по имени Муркок:

«Через белый, точно разложенные по всему городу пустые листы бумаги, день шел человек, за спиной которого красовался самый настоящий меч. Человек был худ и высок, меч черен, точно его только что вытащили из адова пламени. Из пламени пожара Дома писателей в Питере…
Доподлинно известно, что благородный меч участвовал в спасении книг из огня, когда примчавшийся на пожар Гена Белов вышибал с его помощью дверь. А потом, когда сотрудники издательства и писатели спасли то немногое, что можно было еще спасти, меч пропал… Меч влетел в пламя, опережая Геннадия и проваливаясь в мир принцесс и драконов…
На самом деле меч выжил в том пожаре, переходя из рук в руки и упорно ища себе достойного владельца. Меч знал, что он призван сопровождать по жизни <Майкла> Джона Муркока. Оттого и сам взял себе имя Муркок..
Одна только странность не давала славному мечу покоя – раз в год, в ночь на 17 ноября он весь покрывался черной-пречерной сажей, точно воспоминания возвращали его в ту роковую ночь. Черная сажа соскальзывала с его лезвия тяжелыми хлопьями и падала на землю, будто бы меч снова и снова оказывался в том самом огне, когда лишь от него одного зависела жизнь или смерть героев мира фэнтези. Из-за это особенности меч Муркок получил прозвания «Черный» или «Горелый». Оттого узревшие странное преображение его люди стремились быстрее избавиться от странного меча. И никто так и не догадался о его тоске и воспоминаниях…
Несущий меч через заснеженный Питер человек не верил в злокозненную сущность меча. А чтобы он не испачкал одежды, специально одевался во все черное. Так и шли мимо бывшего Дома писателей на Шпалерной улице черный меч Муркок и его черный человек, имя которого история не сохранила».

Эта легенда – одна из базовых для создателей современной российской Страны Нигде.
Точнее, базовым является событие – пожар в Доме писателей в Питере. Это был некий знаковый рубеж, история, в которой все так или иначе принимали посильное участие.
Юлия Андреева разрабатывает очень важный литературный участок – создает легендариум «другой» стороны Страны Нигде, стороны писательской, с ее мифологизированным бытом и общей склонностью к сочинительству, что называется, «на пустом месте». Это даже не творческая кухня, это путеводитель по миру творческих котлов без заглядывания под крышку.
Книги Юлии Андреевой обладают еще одной особенностью, в мемуаристике нечастой: они на удивление доброжелательны. Никакого стремления к «сведению счетов». При этом (кто бы сомневался) летучая девочка Юля – не слепая и отнюдь не дура: она прекрасно понимает, что окружена не святыми. Но… «не-святость» в них не главное.
Главное – другое: умение одним глазом глядеть в Реальность-1, а другим заглядывать в Реальность-2. Самовоспитанию этого чудесного умения в какой-то мере и посвящена вся книга «Ближнее море».

[Елена Хаецкая]

Любитель фэнтези не может равнодушно относиться к историческому роману – наиболее, если можно так выразиться, «сопредельному» жанру.
Кажется, ушли в прошлое те времена, когда авторы, художественно вспахивающие нивы Истории, всерьез утверждали, будто «с полной достоверностью воссоздают картины давно ушедших эпох». Нерадивые школьники пытались сдавать экзамен по истории древнего Рима, руководствуясь романом «Спартак», чем страшно веселили (а в более суровые времена – и гневали) служителей Клио.
Исторический роман тенденциозен. Он позволяет лучше рассмотреть сегодняшний день – сквозь призму дня вчерашнего (точнее, сквозь призму представлений автора о дне вчерашнем: глядите, зажравшиеся буржуи, как боролись за свободу ваши отважные предки!) Исторический роман развлекателен. Эпизоды королевских советов и выверенных по схемам дотошного Ганса Дельбрюка битв перемежаются легкой постельной болтовней и авантюрными приключениями вообще никогда не существовавших персонажей.

Я не стану утверждать, что исторический роман и фэнтези – одно и то же (существует подобное мнение, но оно, сдается мне, все-таки ошибочно). Все же это разные жанры. Что объединяет их в моем сознании – так это безоглядно-храброе путешествие в Страну Нигде. И чем меньше у автора претензий  - дескать, «садитесь, детишки, сейчас я вам с абсолютной достоверностью воссоздам картины былого, пользуясь новейшими достижениями археологии и т.п.», - тем приятнее читается текст.
Ведь задача писателя – не столько вложить в читательскую голову некоторое количество фактов, вкупе с их интерпретацией, сколько передать ему собственное эмоциональное отношение к событиям старины глубокой.
В этом отношении приятной оказалась книга Юлии Андреевой «Ирод Великий».
Эпоха, страна и главная персона выбраны на удивление удачно. С одной стороны, книга спокойно, обстоятельно, как бы напоминая давно забытое, расставляет Иродов в читательской голове. Кто такой царь Ирод – навскидку? А, конечно. Тот, который приказал всех младенцев перебить. Про него играют вертепное действо на Рождество.
Вот и нет…
Давайте вместе вспоминать, как будто звучит негромкий «закадровый» голос автора. Была такая страна – Идумея. Чем она отличалась от Иудеи? Почему идумеев не любили? А вот почему – когда-то давно, во времена Моисеев (евреи  - народ злопамятный) Эдом не пропустил идущих из египетского плена евреев через свою территорию. С тех пор и повелось… Самые страшные распри – между родней. Эдом превратился в Идумею, со времен Моисея прошло ужас сказать сколько времени, но неприязнь не забылась, осадочек остался.
И вот из этой-то Идумеи происходил Ирод. Не тот. Не который с младенцами и не про которого вертепные действа, а другой – Великий. И сестра у него была – Саломея. Не та, которая танцевала на пиру и потребовала головы Иоанна Крестителя, но – уже близко. Ближайшие предки тех. Это как листать семейный альбом хорошо знакомых людей, задерживаясь, однако, не на тех, с кем близко знаком, а на их бабушках-дедушках и родителях.
Юлия Андреева ухитрилась рассказать «общеизвестное» подробно и интересно, без малейшей интонации превосходства, которая, к сожалению, зачастую бывает свойственна авторам исторических опусов. Да, писательница прочитала некоторое количество источников, проштудировала Иосифа Флавия. Был бы ты, дружище читатель, не ленив и любопытен, сам бы проштудировал Флавия. Но ты этого не сделал – не успел, в голову не пришло, да мало ли причин… Ничего же страшного. Равный равному, автор не спеша и не занудствуя перескажет тебе «краткое содержание предыдущих серий». Чтобы повести линию дальше.
Дальше…
Ирод Великий подан глазами человека, который его одновременно и любит, и ненавидит. Старый добрый, традиционный прием исторического романа: в центре повествования стоит значительная историческая личность, но сам сюжет как бы сплетается вокруг человека не слишком значительного и даже не существовавшего в Реальности-1. Ну вот как Квентин Дорвард.
Героя зовут Квинт. Римлянин. Мы знакомимся с ним-подростком и оставляем его уже в старости. Вся жизнь прошла, как вечность и еще один день.

Квинт принадлежит к тайной шпионской организации – сейчас бы сказали «мировой закулисе». Некие скрытые силы незаметно для глаз непосвященных людей рулят мировыми процессами. Назначают царей, отслеживают браки, войны, перемещения народов, улавливают мощные подспудные социальные течения. Кто на самом верху организации – неизвестно. Квинт – так называемый «черный паук» (название говорит за себя). Его отправляют шпионить за Иродом (пока еще не Великим), поскольку оракул предрек этому не слишком значительному идумейскому князю не больше не меньше, как Иудейское царство. Молодой человек нанимается к Ироду на службу – да так и остается при своем государе. Видит каждый его шаг. Кое во что вмешивается – но очень осторожно, чтобы его ни в чем не заподозрили.
Собственно, на этом и держится весь сюжет.
Любопытна концепция «мировой закулисы» в изложении Андреевой. Это какой-то «масонский заговор» до масонов, тамплиерские секреты без тамплиеров, иезуитство до Иисуса. В какой-то мере тайная организация связана с культами лунной богини – богини-матери – богини-смерти, но эта тема развивается только намеками. Будучи истинным «пауком», Квинт ощущает близость настоящей «черной жрицы», владеющей особой магией – воздействия на мужчин, в частности. Такова была мать Квинта – да только не помогло ей искусство, она была убита. Нотка реализма: «черная жрица» не всесильна… Таковы же были три женщины, которых Квинт встретил за свою жизнь: безвестная деревенская девчонка Абаль, сестра Ирода Великого Саломея – и царица Египта Клеопатра, врагиня Иудеи и потому для Квинта партнер изначально неподходящий. С «черной жрицей» мечтает «паук» завести детей – настоящих паученышей, прирожденных шпионов.
Клеопатра «отпадала» сразу, эта кандидатура даже не обдумывалась.
Абаль он вынужден был подарить Ироду, а Ирод, что-то угадывая, быть может, опасаясь странной привязанности к наложнице, превратил ее в проститутку, и Абаль погибла. Однако в самый момент гибели несчастной женщины Квинт почувствовал близость еще одной «черной жрицы»… Невероятно! Второй шанс!
«И тут я увидел ее… Властные волны черного пламени обхватили меня со всей своей юной призывной силой и с размаха грохнули под ноги возвышавшейся надо мной золотой статуи. У себя дома (в Риме) я частенько видел разодетые в золото и пурпур статуи богинь, но эта превосходила их всех. Рыжая, с золотыми лентами в пышных волосах и янтарными глазами, «черная жрица» была облачена в золотой гематий и желтую столу… Маленькая, с живым выразительным лицом и умным взглядом, младшая сестра Ирода Саломея была воплощением невинности и одновременно греха»…

Это были годы, когда все только зарождалось: дар неотразимого влияния на мужчин передался от матери к дочери; уже рождена и вскормлена молоком «черной жрицы» та, которая будет танцевать на пиру, - уже рождена, но еще не танцевала.

Когда читатель знает продолжение истории – продолжение невероятное, очень мощное, - он поневоле испытывает трепет: как слабы, оказывается, были эти великие люди, как недальновидны прозорливцы и оракулы! Надвигалось нечто огромное, нечто такое, что коренным образом изменит всю европейскую цивилизацию, а впоследствии и весь мир, – а они это попросту прохлопали. Ирод Великий определенно говорит о себе: я – мессия. Он ошибался, но никто этого не знал.
Благодаря неведению героя-рассказчика еще более отчетливым становится знание автора и читателя. И то, что читатель и автор разделяют общее знание, объединяют их, делают равными по отношению к персонажам. Возможно, именно в этом простом, но очень корректном приеме и заключается обаяние романа, всякое отсутствие претензий на «высшее знание» и вместе с тем познавательность, увлекательность, в какой-то мере тенденциозность (нельзя сказать, чтобы у Андреевой напрочь отсутствовало личное отношение к персонажам и событиям, равно и к историческому процессу описанного периода)… Легкий фэнтезийный налет придает тексту обаяния: это самое настоящее путешествие в Страну Нигде. Возможно, жители страны Израиль или там Благословенной Аравии воспримут текст иначе, но для нас, бледных северян, яркое, отчетливое описание далекой южной страны с ее терпкими винами, пряностями, горячими ветрами, фонтанами, причудливыми прическами и одеждами… да, и пальмами, пальмами… - все это сон, сказка. Место сплетения страстей, интриг, честолюбия, тайн. Самое начало «нашей эры». То мгновение, когда все начиналось, - исподволь, так, что никто ничего даже не заподозрил.

[Елена Хаецкая]

Как-то раз я спросила своего  мужа, почему он не любит фэнтези. Он ответил: «В частности, потому, что в огромном количестве фэнтези-романов над сюжетом довлеет власть артефакта».
Мне захотелось поговорить об этом. О власти артефакта.
У меня был один издатель, который вообще запрещал слово «артефакт» в произведении. Как видел, так сразу впадал в ярость и вычеркивал, вычеркивал!!

С одной стороны, читать собственно про вещи, про предметы, очерчивающие (определяющие и ограничивающие) материальный мир, – довольно увлекательное занятие. Это как мысленно собирать чемодан, планируя увлекательное путешествие. Существует определенный разряд читателей, для которых нет ничего слаще перечня предметов, найденных Робинзоном Крузо после крушения корабля, или списка барахла, взятого Геком Финном на плот. Лично я обожаю детальные описания магических кабинетов, подземелий, а также ремонтов и преобразований, которые герои устраивают в своих жилищах. Если бы читатели не интересовались материальным устройством реальности (-1  или -2, а то и -3…), они не любили бы Макса Фрая с его потрясающей способностью описывать чувственную составляющую бытия – вкусы, запахи… Что находится в кабинете у Онегина, как обставлен кабинет Ребекки (в романе Дафны Дюморье)…

Но артефакт – это нечто совсем другое. Это некий мега-предмет, который важнее всего и всех. Он важнее всех вещей материального мира, вместе взятых, важнее всех людей, зверей, ницшеанцев и магов. Если артефактов несколько, то часто мы имеем дело с три- и более-логией. Каждому артефакту посвящено не менее одного романа, настолько велики и значительны сии предметы. Так, в трилогии Кассандры Клэр «Орудия Смерти» фигурируют три Орудия Смерти. Главный гад намерен собрать их все и с их помощью произвести над миром сами-знаете-что. В «Гарри Потере» на каждую книгу приходится по артефакту (иногда монстру, иногда связке «монстр-артефакт»). Причем в ряде случаев артефакты оказываются обманкой: герои бегают-бегают, рискуют собой, а то и погибают, но толку от этого – чуть: Зло лишь притормозило, но не было остановлено. Кстати, в этом Джоан Роулинг абсолютно права: не вещи, даже самые могущественные, решают проблему, но люди. Вещи лишь служат подмогой, помехой, лакмусовой бумажкой, испытанием, воспитательным тестом… А разгадку следует искать за зигзагообразной отметиной, в уме и сердце самого Гарри. Без этого «открытия» (= всем известной, но от того не менее актуальной истины) «Гарри Поттер» не был бы романом воспитания.

Так или иначе, появляясь  в «средней» фэнтези, артефакт – мега-предмет – довлеет над сюжетом и героями. И хорошо еще, если они, герои, сталкиваясь с ним, артефактом, хоть как-то реагируют, растут духовно и по-человечески (Гарри Поттер или брат Эвелин у Сальваторе). Но гораздо чаще все происходит совершенно по-другому, «в лоб»: персонаж добирается до артефакта – и на этом его развитие, его существование в качестве личности попросту заканчивается, дальше идет сплошное мочилово. Персонаж как индивидуальность мгновенно исчезает, остается функция, носитель артефакта.

И все это пишется после «Властелина Колец»! В трилогии Толкиена ведь все происходит ровно наоборот: все герои только тем и заняты, что сопротивляются Кольцу. Кольцо находится у них изначально, его не надо ни изыскивать, ни отбирать, ни завоевывать. И каждый герой последовательно, иногда с великими искушениями, а иногда и насильственно отказываются им владеть. Важно избавиться от артефакта, чтобы он не захватил власть над миром, не поработил души людей.

Однако для авторов современных «средних» фэнтези-романов речь об отказе от артефакта вообще не идет. Если есть атомная бомба, надо скинуть ее на врага. О чем тут вообще рассуждать?  А между тем атомная бомба доброй быть не может…
Один мой знакомый исполнял на ролевой игре роль артефакта – кинжала смерти. Отыгрывалось это так: одушевленный «кинжал» постоянно ходил за своим «носителем» и разговаривал с ним. Принимать собственные решения кинжал не имел права, но он мог пытаться воздействовать на своих носителей словом. Молодой человек решил: не буду я злым кинжалом смерти, я хочу быть хорошим, добрым кинжалом! Я желаю вершить справедливость и вообще по возможности никого не убивать. Так, пригрозить в воспитательных целях. И пытался внушить эту идею партнерам по игре. «Послушай, давай творить добро» и т.п. Однако все «носители кинжала» изначально не верили говорящему артефакту. Они знали, что он – зло. И никак не отзывались на все призывы «доброго кинжала».  Но как быть, если тебе подвластно оказалось такое могущественное оружие? «Кинжал» переходил из рук в руки, поскольку его носители погибали. И в конце концов, пришедши в ярость от того, что никто не догадывается о возможности использовать «атом в мирных целях», «кинжал» закричал: «Хорошо, я буду злым, злым, очень злым! Убейте их всех!!!»

«Я честно хотел быть добрым. Я и был добрым. И даже не заметил того момента, когда мне вдруг захотелось всех поубивать, - признавался рассказчик. – На то, чтобы подобная радикальная трансформация произошла во мне, потребовалось всего семь часов времени, причем я не отследил сам момент перехода. Это вдруг случилось, и все».

Вот так и работает внутренний механизм артефакта. Полевые ролевые игры часто подтверждают на личном опыте игроков то, что теоретически предполагают авторы сочинений.
После «Властелина Колец» обидно видеть, как изначально неплохие, с человеческими задатками герои добровольно делаются «рабами Кольца» да еще считают при этом, будто спасают человечество.

[Елена Хаецкая]

В далекие девяностые у автора этих строк бывало немало любопытных бесед на литературные темы, особенно с издателями. Жанровая литература в России (в том числе фэнтези) только-только обретала устойчивые черты, формулировки пока не устоялись и, как следствие, многие вещи произносились вслух с очаровательным дикарским простодушием.
«Нам нужно, чтобы герой из современности, какой-нибудь совсем обычный человек, вроде читателя, попал в другой мир. И там преуспел, как никогда не преуспел бы здесь. Ну там, к примеру, сделался вождем племени».
«Но как же он, чужак и слабак, вот так сходу сделается вождем?» - не вполне поняла задачу я.
Никогда не забуду шаманско-шарлатанской улыбки, появившейся на лице заказчика.
«А вот, скажем, спички. Или зажигалка. Щелк пальцами! И прямо из руки у него выходит огонь».
В те дни проект с издательством у  меня не сросся. Даже мой, довольно изощренный и тренированный еще работой в советской прессе мозг не справился с задачей превратить обычного неудачника в вождя племени с помощью зажигалки. Но впоследствии проблема адаптации героя-попаданца то и дело возникала перед моим умственным взором. Особенно в те годы, когда я писала рецензии на книги издательства «Крылов» (как-то так вышло, что почти ежемесячно мне попадалась их продукция, и я читала, читала, читала…)
От идеи «самого обычного современника» издательство слегка отошло. Теперь в миры иные попадает более-менее подкованный современник, например, владеющий единоборствами или историк по образованию. И все равно эта самая адаптация и карьерный рост в другом мире происходят на диво быстро и безболезненно.
Между тем проблема остается как бы нерешенной.
В одном неплохом мэйнстримовском романе я прочитала о личном опыте одного европейца, который отправился в Индию «погулять». Наш современник, европейский человек, сел на самолет – и через несколько часов очутился в совершенно другом мире. (Вполне сопоставимо с перенесением в миры иные классического попаданца). Этот человек был потрясен до глубины души тем, что ему «внезапно» открылось. И дело не в красотах индийской природы (женщин, архитектуры, священных коров, храмов и т.п.), не в чудовищной нищете индийских бедняков, не в экзотической одежде и внешности, не в безумном калейдоскопе разнообразия индийской реальности, - а во всем сразу, массой. Одновременно на человека обрушивается Ниагарский водопад новых, непривычных впечатлений. Причем чувства не притупляются – наоборот, в какой-то момент культурный шок становится невыносимым, и тогда автор книги дает своему читателю превосходный совет: чтобы ослабить бремя этого шока, зайдите в европейский отель, закажите самый обычный европейский ужин. Сделайте передышку.
У героя-попаданца такой возможности нет. В Реальности-2 не существует отеля «Ритц». Давление не ослабевает ни на миг.
Что бы там ни воображал о себе средний наш обыватель, но если он по пути из дома в вуз вдруг очутится в пещере первобытного человека или при дворе Ивана Грозного, он вряд ли мгновенно сориентируется в пространстве-времени и ловко порубит в лапшу Малюту Скуратова прежде, чем тот явит свою зверскую сущность.
Опять же, языковой барьер…
Изучение языка, обычаев-свычаев, вообще преодоление этой вторичной «родовой травмы» - на все это «в реальности» ушел бы минимум год, если не больше.
И здесь мы сталкиваемся с другой, не менее важной проблемой: описывать «все как было бы в жизни» - скучно, а читать – и того скучнее. Некоторые писатели идут по пути «вся правда». И добросовестные читатели продираются сквозь скучнейшие описания уроков, получаемых героями: разговорный язык, стандартные при этом шутки (герой делает ошибку и называет «грушей» чью-нибудь голову), фехтование, верховая езда… Сочинить подобную историю искрометно, так, чтобы действительно было интересно, - задача слишком сложная.
Итак, как же сохранить видимость достоверности без занудства и долгой рефлексии?
Здесь ключевое слово – «видимость». Литература, пусть и жанровая, чисто развлекательная, не воспроизводит реальность (существовала же в России в 1840-е «натуральная школа», но шедевров она после себя не оставила), она эту самую реальность имитирует и интерпретирует.
Поэтому правы те авторы, которые игнорируют тему языкового барьера и прибегают к быстрой адаптации своих персонажей. Так не бывает? А вот представим себе, что был сделан монтаж – чик-чик ножницами все лишнее, а интересные эпизоды склеены и идут подряд…
Для неестественно быстрой адаптации можно найти одно объяснение. Дело в том, что в фэнтези-мирах все немного утрировано. Мы ведь привыкли к этому: у Конана мышцы и шрамы (если посчитать все раны, полученные героем-варваром во всех произведениях, то останется одна сплошная рубцовая ткань), у Мерлина в зависимости от воли очередного автора – прозорливость и великие дары, все девы – красавицы, все рыжие – волшебницы, все злодеи черны душой, как ночь… Логично предположить, что попаданец также подчиняется этому закону преувеличения. Он проходит в Реальность-2 как бы сквозь шляпу волшебника. Что-то меняется в нем самом в момент перехода: то, что было маленьким, стало большим, а то, что было большим, вдруг сделалось неважным… При описании адаптации следовало бы, вероятно, сосредотачиваться именно на этом волшебном превращении, на этой «шляпе», которая слегка подыгрывает герою и дает ему изначальные бонусы для полноценного существования в Реальности-2.
Я пишу об этом так подробно (и уже не в первый раз) потому, что и сама люблю читать про попаданцев, даже писала про них. В полудетской моей повести «Здесь был Баранов» наш советский школьник оказался в мире гладиаторов Древнего Рима. Тема языкового барьера была решена с поразительной наивностью: якобы советский школьник изучал медицину и потому знал в зачатках латынь (!!!) Все остальное – спортивная подготовка и неубиваемость русского школьника в принципе (отмеченная еще Достоевским). Понятно, что история вышла насквозь условная.
В отличие от попаданцев советского времени, нынешние не несут отсталым мирам свет коммунизма и гуманизма. Отсутствие прогрессорской миссии – важная черта. Наличие миссии изрядно помогает в адаптации. Без миссии герой погружен в задачу собственного выживания, а это зачастую приводит к апологии эгоизма и «разумного» («меньшего») зла.
В «Турагентстве тролля», моем последнем фэнтези-цикле, все главные герои – попаданцы. Там тема адаптации решается двояко: через «шляпу волшебника» и через подачу истории в виде традиционного «романа воспитания». «Шляпой» выступает то самое турагентство, которым заведует тролль Джурич Моран, Мастер из Высших, эдакий стихийный маг, который сам не исследовал еще размах собственных возможностей (просто потому, что он гений и ему лень заниматься такой ерундой, как самоанализ). Моран что-то такое делает со своими клиентами, отчего они приобретают необходимые для выживания в «Истинном Мире» навыки. Этот момент в романе довольно условный.
Другая сторона адаптации – самовоспитание под воздействием обстоятельств – собственно, и составляет основное содержание всех пяти романов. Молодые люди, наши современники, не просто получают вот так задаром «меч-кладенец» и возможность его применения в Истинном Мире; прежде всего они должны разобраться в себе и найти собственные внутренние ресурсы, которые и помогут им не просто выжить, но прожить полноценную жизнь – в Реальности-2 или Реальности-1 (герои делают разные выборы, кое-кто возвращается в Питер, а кое-кто остается в Истинном Мире на ПМЖ).
Но и это, сдается мне, не окончательное и далеко не идеальное решение проблемы адаптации попаданцев. Должны быть еще варианты. И мне будет интересно обнаружить их в произведениях других авторов.

P.S. не оставляет ощущение, что я об этом уже писала.
Но, возможно, я об этом просто очень часто думала.

[Елена Хаецкая]

Анонсируя книгу, книгоиздатель, по идее, преследует благородную цель: он должен рассказать потенциальному читателю, о чем книга, в каком ключе она написана, чего от нее ожидать и чего ожидать от нее не стоит. Истинная цель – впарить потенциальному покупателю товар – по моему скромному мнению, должна быть слегка прикрыта фиговым листком. Не надо в лоб и с ножом к горлу: «гони деньги!» Деликатней надо. Информативней.
Не раз я метала перуновы снаряды в сочинителей аннотаций и анонсов, клеймя в них алчность, невнятность, попытки ввести читателя в заблуждение, пагубное для невинности читательского мозга, - и т.п. Я выступала в роли гневного разоблачителя, а иногда разражалась саркастическим смехом, в духе Черного Мстителя за всех обманутых читателей.
Мой любимый пример касается, разумеется, моей собственной книги, «Меча и Радуги», на страницах которой, по заверению автора аннотации, читатель найдет своих любимых персонажей – Робин Гуда, сэра Ланселота… «Долго, ой долго будет читатель искать там сэра Ланселота!» - веселилась я. Но это был как раз довольно невинный прокол.
В последние годы появились совершенно возмутительные книжные анонсы, вроде: «продан миллион экземпляров!» - это, с моей точки зрения, в принципе оскорбляет читателя – нет, Читателя с большой буквы. Какое нам дело до продаж, до экземпляров! Мы ведь читаем не биржевую сводку, а текст книги… На «Волкодаве» написали гораздо изящней: «С нами уже миллион читателей – присоединяйтесь». Читателей, а не покупателей. Человека зовут в большую компанию. Это по крайней мере звучит по-дружески.

Сегодня я хочу показать аннотации, помещенные в 1910 году книгоиздательством П.П.Сойкина. Переписываю их подряд, не меняя ничего, кроме ятей и ижиц.


http://fotki.yandex.ru/users/haez-elena/view/343898/


ОСТРОВ СОКРОВИЩ. Роман Р.Стивенсона, с 6 рис. 170 страниц. В роскошном переплете на веленевой бумаге 1 руб.
История пиратов, оставлявших в том или другом уединенном острове среди океана награбленные сокровища, служат любимою темою для многих романистов. Ею же воспользовался и Стивенсон, известный английский писатель, чтобы описать ряд похождений своих героев на суше и на море и, кстати, осветить историю деятельности некоторых известных в Англии пиратов.

ОТВАЖНЫЕ, роман Рудиара Киплинга, 141 стран. С 7 рис. В роск.перепл. на велен.бумаге 1 руб.
Р.Киплинг один из самых известных английских романистов. По силе и красоте слога его ставят наравне с Диккенсом. Настоящий рассказ – одно из самых удачных произведений автора, где перед читателем постепенно выступ.различные герои, резко и красиво очерченные талантл.пером Киплинга.
Уч.Ком.Мин.Нар.Пр. ДОПУЩЕНО в беспл.нар.библ.и читальнях

ОТ ОКЕАНА К ОКЕАНУ. ПОПЕРЕК ЧЕРНОГО МАТЕРИКА. Путешествие маиора Серпа Пинто через Африку. А.И.Красницкого. 240 стран.с 40 рис. В роскошн.перепл. Ц.1 р.50 к.
Путешествие смелого португальца маиора Серпа Пинто, совершенное в конце семидесятых годов прошлого столетия, познакомило Европу с недрами таинственного «Черного материка». Серпа Пинто, пройдя первым Африку от Атлантич.океана до Индийского, открыл новый путь чрез «Черный материк», особенно замечательна та энергия, с которой путешественник стремился к намеченной цели. Сама природа ставила ему на пути непреодолимые преграды, он преодолел их и вышел победителем из отчаянной борьбы с завистью белых соотечественников, коварством черных, физическими недугами, часто лишавшими его всяких сил. Самое путешествие дало ему материал для множества интереснейших наблюдений и описаний.
Особ.отд.Учен.Ком.Мин.Нар.Пр.ДОПУЩЕНО в учен.библ.низш.клас.средн.уч.зав. и гор.уч., а также в беспл.нар.чит.и библ.

ПОДВОДНОЕ ЖИЛИЩЕ. Роман Макса Пембертона. 224 стран.с 7 рис. В роскошном переплете, на веленевой бумаге 1 руб.
Подводное плавание, до сих пор еще составляющее неразрешенную почти задачу для человека, тем не менее не перестает волновать человечество. Романисты, начиная с Ж.Верна, давно уже рисуют нам соблазнительные картины путешествия под водой, высказывая разные, не лишенные остроумия, догадки насчет способов осуществления его в близком будущем. М.Пембертон представляет, на романической подкладке, свои соображения по тому же животрепещущему вопросу о подводном плавании и делает это так искусно, что ум читателя совершенно незаметно обогащается массою научных сведений.
Уч.Ком.Мин.Нар.Пр.ДОПУЩЕНО в беспл.нар.библ.и читальнях

ПОД ВОЛНАМИ ОКЕАНА. Роман Жюля Рангада. Издание 3-е, 244 стр.с 24 рис. Цена 1 руб.
Читатель знакомится с чудесами подводного мира, с его опасностями, грозящими подводному путешественнику, с его красотами, с его обитателями и пр. Тут и подводные битвы с морскими чудовищами, и прогулки под водою, и увлекательные описания волшебных ландшафтов подводного мира, и заманчивые приключения, - одним словом, все, что только может заинтересовать мало-мальски любящую читать публику. Роман написан таким живым, увлекательным языком, что читается с захватывающим интересом.
Уч.Ком.Мин.Нар.Пр.ДОПУЩЕНО в учен.сред.возр.библ. всех ср.уч.зав. и в беспл.нар.библ.и чит.

ЮНЫЕ ПУТЕШЕСТВЕННИКИ, роман Жюля Верна 240 стран. С 8 рис. Цена в роскошном переплете на велен.бумаге 1 руб.
С обычной талантливостью маститый романист описывает путешествие нескольких школьников на Антильские острова, полное самых разнообразных приключений. Роман этот – одно из лучших произведений Ж.Верна.
Уч.Ком.Мин.Нар.Пр. ДОПУЩЕНО в беспл.нар.чит. и библ.

ЮНЫЙ ДИКАРЬ. Ром.Капитана Мариэтта с 6 рис. 221 стран. Цена в роск.перепл.на велен.бум.1 ру.
Рассказывается трогательная история человека, выросшего на необитаемом острове среди угрюмой природы; проведя суровое детство, он рос настоящим дикарем.

ЖЕЛЕЗНЫЙ ПИРАТ, роман Макса Пембертона, с 12 рис. 216 страниц. Цена в роскошном переплете, на веленевой бумаге 1 руб.
М.Пембертона можно смело называть английским Ж.Верном; в ряде увлекательных приключений он, подобно Ж.Верну, высказывает свои научные соображения, прозревая будущее многих открытий современной техники. На этой канве и развивается у него роман, напоминающий и по легкости языка, и по интересу содержания произведения знаменитого французского романиста.

<NB! И тогда существовал ненавистный для меня обычай сравнивать одного писателя с другим – как бы подавать одного писателя через другого!!>

ЛЕДЯНОЙ АД. Новый роман Л.Буссенара. В 3-х част. (208 стран.), с 12 рисунк., цена на обыкн.бум.50 коп., с перес.75 к. В перепл.тисн.золот.и красками на велен.бум.75 к. с перес. 1 руб.
В романе достойного соперника Ж.Верна, Л.Буссенара, талантливо описывается, среди приключений героев, та угрюмая, мрачная страна, которая притягивает теперь жадные взоры всех «рыцарей наживы». Мы говорим о Клондайке – этом настоящем Эльдорадо, золотой стране, где золото валяется под ногами в сотнях, если не в тысячах миллионах рублей.
Особ.отд.Уч.Ком.Мин.Нар.Пр.ДОПУЩЕНО в беспл.нар.чит. и библ.

ЛУГОВЫЕ РАЗБОЙНИКИ. Роман Фр.Герштеккера, в 2-х част. (320 стр.). Ч.1 Под личиною рясы. Ч.2. Закон Линча. Цена за обе части 75 к., с пер.90 к.; в роскошн.перепл. тиснен.золот. и краск., на веленевой бумаге 1 руб.25 коп., с перес.1 руб.50 к.
Место действия увлекательного, по заманчивости фабулы и легкости стиля, романа Герштеккера – Северная Америка, где герои романа ведут кровопролитные схватки с луговыми разбойниками, белыми и краснокожими. Живой интерес не покидает читателя с первой страницы романа до последней.
Особ.отд.Уч.К.М.Н.Пр.ДОПУЩЕНО в беспл.нар.библ.и чит.

ЛЕСНОЙ БРОДЯГА Габриеля Ферри в 3-х томах (800 стран.) с 36 рис. Т.1 Искатель приключений, т.2 – Красный карабин, т.3 – Орел снежных гор. Цена за 3 тома в роскошных переплетах на веленевой бумаге 2 руб.50 коп.
«Лесной бродяга» Ферри – целая серия похождений одного американского охотника, принужденного вести постоянную борьбу как с девственной природой, так и с ее дикими обитателями – команчами и апахами. Картинность языка и глубокое знание описываемой эпохи, в связи с правдивостью рассказа (Ферри писал этот роман под живым впечатлением своей, богатой приключениями скитальческой жизни), делает произведение этого писателя в высокой степени интересным, подобно романам Ф.Купера или Г.Эмара.

МОРСКИЕ ВОЛКИ. Роман Макса Пембертона с 9 рис.144 стран.
(пропускаю цену, надоело выписывать, порядок цен, думаю, нам уже ясен).
Здесь описывается одна из береговых местностей Испании, где жители занимаются грабежом проходящих мимо судов, завлекая их ложными сигналами и устраивая крушения. Это – настоящие волки, храбрые только с слабейшими и позорно обращающиеся в бегство при встрече с сильнейшим противником.

ЛАГЕРЬ В ГОРАХ. Роман Э.Эллиса, с 4 рис. 158 стран.
Приключения знаменитых краснокожих, описанные талантливым пером Купера и Эмара, продолжают интересовать юношество, хотя сами краснокожие в большей части Северной Америки чуть не сделались музейной редкостью. Эллис, молодой английский романист, подражая Куперу, также занимается этою безусловно интересною темою, описывая приключения первых поселенцев в Сев.Америке и их борьбу с краснокожими.

НОВЫЙ РОБИНЗОН Луи де Ружемон. Необыкнов.приклч.швейцарца, прожившего 30 лет среди людоедов. 380 стран. С 138 рисун.
Перед историей этого человека бледнеют все известные нам Робинзоны. Ружемон, пробыв тридцать лет начальником людоедов в пустынях неисследованной части Австралии, сделал своим рассказом, независимо от всемирного интереса, возбуждаемого им, без сомнения, драгоценный вклад в науку. По живости и увлекательности изложения, по верности описаний природы и нравов туземцев, этот труд является, бесспорно, замечательным и может быть с пользою и интересом прочтен каждым.
«Приключ.Нового Робинзона» в короткое время разошлись за границей в кол.300 000 экз.

Ну вот и все… последние иллюзии на тему «раньше было лучше» развеяны.
Все родимые пятна аннотирования существовали еще до революции. Количество экземпляров, сравнение одного автора с другим, зачастую – отсутствие конкретики, - все это имело место и в дореволюционной книготорговле. Правда, во всех сойкинских аннотациях честно рассказывается, «про что» книга. Где происходит действие и чем будет заниматься главный герой.

Поистине, единственный способ понять книгу – это просто ее прочесть. Что сейчас, в условиях «информационного общества»,  сделать сравнительно просто.

[Елена Хаецкая]

Время от времени приходится слышать выражение: «Ну, эта книга у такого-то автора проходная». В том смысле, что автор ее написал походя. Проходя из комнаты в комнату. Жуя бутерброд и думая о чем-то другом. Книга, без которой автор вообще мог обойтись.
Это – чисто читательский взгляд на вещи. Будучи как писателем, так и читателем (я очень много читаю), утверждаю это по личному опыту.

Представьте себе, сколько времени обдумывается и пишется книга. Скажем, роман страниц в 250 (средний «конановский» размер). В детстве для меня вообще было загадкой – как человек может написать книгу, она же толстая! Возьмите, скажем, «Трех мушкетеров» и начните переписывать от руки. Ладно, сейчас все печатают на компьютере, дело пойдет быстрее, но Дюма (или его секретари) – писал от руки! Да еще пером! Макая его (перо) в чернильницу! Как он ухитрялся?
Как-то ведь ухитрялся… Написав первый роман, я не потеряла ощущения свершившегося чуда. Из ничего собрались слова, много слов, они соединились в некое единство, образовали текст… И этот волшебный процесс занял несколько лет.
Впоследствии я стала писать быстрее, но в любом случае текст возникал только тогда, когда он был мне, лично мне, по-настоящему необходим. На него уходили практически все внутренние ресурсы. Большая часть мыслей была о нем, сны – тоже о нем, и значительная часть дневного времени отводилась написанию. Потом ставилась последняя точка, текст, как записка в бутылке, бросался в мирские волны. И на этом – до свидания.
Начиналась жизнь текста в читательском море.

Читатель вылавливал бутылку. Разворачивал записку. Прочитывал, до конца или до середины, или вообще бросал на первом абзаце.
И говорил: «Ну, это книга – проходная».
Стоп. Для кого она проходная?
Она проходная для тебя, читатель. Она была необходима автору, потому что иначе автор бы попросту не стал ее создавать. Сейчас она автору, в общем, уже не особенно-то и нужна, он (автор) прожил тот участок жизни, высказался по всем поводам, которые подавал ему тот участок жизни, сотворил некое послание – и пошел дальше.
А его послание оказалось кому-то нужно, а кому-то не нужно.
Это читатель прошел мимо книги, это мимо читателя книгу пронесло. У автора с текстом совершенно другие отношения. Для автора никакой текст (сейчас не беру в расчет коммерческие проекты, они создаются из совершенно иных соображений) не может быть проходным, просто потому, что тогда никакой текст попросту не может быть написан.

К этой теме примыкает другая, порой для писателя болезненная, – «автор одного романа».
В некоторых случаях мы действительно имеем дело с авторами одного романа, например, Толкиен написан «Властелина Колец», а Сервантес – «Дон Кихота». Но эти примеры, скорее, исключение, поскольку, во-первых, истинные знатоки и любители никогда не перестают исследовать другие, менее заметные творения любимых писателей, а во-вторых, и Толкиен, и Сервантес, в принципе, не были писателями исключительно, а занимались еще и другими делами, и эти другие дела были их профессией.
Недавно в передаче о Каверине внучка писателя рассказала: Каверин был несколько встревожен огромным успехом «Двух капитанов» и боялся остаться в памяти читателей автором одного романа…
То есть, проблема существовала всегда. И в СССР, где писатели были властителями дум, - тоже.
И проблема эта, опять же, создается читателями и ими же разрешается.
Булгаков выразил ее отчетливее всего. Мастер и его Опус Магнум. Жил-был Мастер и делом всей его жизни было написать роман о Понтии Пилате. После этого, в общем, Мастер интеллектуально исчерпал себя и без всяких потерь для человечества смог уйти туда, где нет света, но есть покой.
В свое время, читая концепцию одной ролевой игры, написанную Лорой Бочаровой (человеком, которого трудно переоценить), я наткнулась на фразу, сильно меня поразившую. Фраза была о книге, за которую можно убить, умереть, отдаться и т.п.
Да существует ли подобная книга?
В свое время «убивайте всех» прозвучало (согласно легенде) в ответ на осквернение книги – Священного Писания.
А сейчас?
В условиях безрелигиозного общества, культура которого, однако, создавалась на основе старой европейской цивилизации Книги, такой Книгой может быть назначена любая.
«Чайка по имени Джонатан Ливингстон», «Властелин Колец», «Имя Розы», «Над пропастью во ржи»… Да что угодно.
И это никак не зависит от автора. Автор вообще может к тому времени благополучно спать в могиле, а тем временем все самое главное происходит исключительно в читательских мозгах.

Этот процесс совершенно естественный. Мне кажется, его не следует бояться и не стоит его абсолютизировать. Все меняется. Меняемся и мы, писатели, и мы, читатели.
Из чужого творческого наследия мы тащим к себе в душу то, что нам сейчас необходимо. Питаемся этим эмоционально и интеллектуально. Взаимодействуя с книгой, растем и изменяемся, - или коснеем, если нам так угодно. Назначаем кого-то Автором Одной Книги. Назначаем какую-то книгу «проходной».
На самом деле это не имеет никакого отношения к жизни и творческой кухне писателя. Все это кипит и булькает на творческой кухне читателя.
Потому что у читателя тоже есть собственная творческая кухня.
Иногда читатель приглашает туда писателя. Погляди, в какой банке ты у меня хранишься. Вот здесь я своей нежной рукой лично написал этикетку. Одни писатели охотно приходят в гости и любуются банками, этикетками и затейливыми салатами, которые читатель накрошил из разных творений. Другие избегают таких посещений.
Говорят, читателю лучше не знать о жизни писателя (вдруг Диккенс, который ратовал за семейные ценности, окажется человеком, который содержал любовницу?!)
Друзья мои, и писателю тоже зачастую лучше ничего не знать о своем читателе…
Хотя в идеале я вижу их дружбу и союз. Во мне же как-то уживаются эти два персонажа!

[Елена Хаецкая]

«Да, меня считают старомодной, а они не отстают от времени… Они ведь не меньше умных дам верят в женскую независимость и равноправие и прочее. И вот они скажут, что я старомодна, словно я – рабыня в гареме. А я брошу им вызов из той беды, в какую я теперь попала. Они толкуют о том, что женщина должна сама избрать свой путь. Часто ли жены социалистов нападают на социализм? Часто ли невесты депутатов голосуют или выступают против них? Девять десятых революционерок идут за революционерами. А я независима. Я выбрала свой путь. Я живу собственной жизнью, и жизнь эта очень печальна, потому что я не пойду за революционером».

(Оливия Эшли – Джону Брейнтри
Честертон «Возвращение Дон Кихота»)

Два человека полюбили друг друга, она – женщина, он – революционер. Оливия Эшли отказывается стать революционеркой, и в этом - ее любовное признание лидеру левого профсоюзного движения Джону Брейнтри. Честертон, нагромоздивший в «Возвращении Дон Кихота» - обители этих персонажей, - утомительное, чисто английское громадье парадоксов, сумел (столь же парадоксально) привести этих персонажей к счастливому воссоединению. Потому что в мужчине важно то, что он – мужчина, а не то, что он – революционер.

По странному совпадению я перечитывала сразу же после повести Честертона два романа Этель Лилиан Войнич, в творчестве которой темы любви и революции особенно остры и болезненны.

Для советских школьников Революция была чудесной Страной Нигде – поистине край молока и меда (плывут пароходы – привет Мальчишу! Идут пионеры (т.е. мы) – салют Мальчишу!) В этой стране жили Спартак, Овод и Комиссары в Пыльных Шлемах. По героичности, мотивациям и логичности характеров они мало отличались от персонажей фэнтези, но – боже мой! – как они волновали воображение… Ведь в эпоху застоя от пионерской организации остались одни заседания, а фраза "в жизни всегда есть место подвигу" сопровождала обычно требование подмести пол в пионерской комнате или еще что-нибудь в том же роде.

Недавно на книжном развале я купила двухтомник сочинений Войнич в переводе Е.Таратута (1959). Вступительная статья к двухтомнику заканчивается фразой: «11 мая 1959 года в Советском Союзе широко отметили 95-летний юбилей писательницы». Так что издание – прижизненное…
Первое, что бросилось в глаза, - к роману «Овод» есть эпиграф. В старой книжке он отсутствует.

Евгения Таратута интересно пишет в предисловии о внутренней полемике Войнич с Достоевским.
«В своих романах «Идиот», «Братья Карамазовы» и особенно «Бесы» Достоевский не только противопоставляет религию революции, но и образ Христа противопоставляет революционерам… Он жестоко издевается в «Бесах» над попыткой заменить образ Христа революционером и сам изображает революционеров низменными, аморальными, изломанными существами с убогими мыслями и несвязной речью. Образом обаятельного, умного и мужественного Овода Э.Л.Войнич опровергает пасквиль Достоевского и провозглашает не только возможность, но и настоятельную закономерную необходимость замены традиционного символа спасения – кроткого Христа – подлинным спасителем человечества – героем-борцом…
Если эпиграфом к «Бесам» Достоевский берет строки из евангелия, повествующие об изгнании Христом бесов из бесноватого и об исцелении последнего, причем под бесами Достоевский подразумевает революционеров, то Э.Л.Войнич берет эпиграфом к «Оводу» строку из того же места евангелия – слова бесноватого, обращенные к Христу: «Оставь; что тебе до нас, Иисус Назареянин?» (До сих пор ни разу, ни в одном русском издании «Овода» этот эпиграф не публиковался!) Совершенно очевидно, в какой степени этот эпиграф подчеркивает антирелигиозное звучание романа.»

А еще этот эпиграф – совершенно по-честертоновски-парадоксально – замыкает противоположности в единую цепь: Достоевский называет революционеров «бесами», а Войнич вкладывает в уста революционеров именно ту реплику, которая прозвучала некогда из уст самих бесов…

Конечно, все гораздо глубже – и интереснее, чем представляется в предисловии 1959 года. Войнич далеко не так прямолинейна. Она честна, и как человек, и как художник. Честный писатель не будет приукрашивать ни героев, ни реальность; может быть, они будут представлены с чрезмерной эмоциональностью, романтизировано, но они не будут лгать.

(окончание следует)

[Елена Хаецкая]

Очень интересно было прочитать роман Войнич о русских революционерах – «Оливия Лэтам». «Вторая Оливия» этой моей заметки – в противоположность Оливии Эшли - как раз становится той революционеркой, которая пошла за революционером.
Оливия Лэтам – здравомыслящая англичанка, здоровая молодая девушка, получившая специальность медсестры. У нее стальные нервы или вовсе нервов нет. Она превосходно исполняет свои обязанности и умеет сочувствовать людям, не растрачивая своей личности, сохраняя внутренний мир, - профессионально.
Затем все переворачивается – она влюбляется в Володю, а Володя – русский революционер.
Судьба Володи, сама его жизнь – предмет долгих, мучительных, подробно высказанных раздумий Оливии – и автора.
Мелкопоместный дворянин, Володя имел двух братьев: один полуидиот, склонный в пьяном виде бить окружающих (обычно тех, кто слабее) и изображать из себя крепостника; другой – вдовец, страдающий игровой зависимостью, постепенно опускающийся, «заживо гниющий». В деревне, где находится разваливающаяся барская усадьба Володи, - сплошь нищета, пьянство, убожество, вырождение. «Отвратительные явления! – с горячностью отвечала Оливия. – Да где же их нет? Но ведь здесь только это и видишь, ничего другого! Володя, во всей этой деревне нет ни одной здоровой женщины, ни одного здорового мужчины или ребенка! Люди разлагаются заживо – душой и телом. В избе, где мы сегодня были, живет десять человек, - четыре поколения, и их всех, начиная с прадеда и кончая новорожденным, следовало бы навеки усыпить. Все они прогнили насквозь: отец – пьяница, тетка – сумасшедшая…» С прямотой английской медсестры, очевидно, читавшей книги о «сильных, слабых, об улучшении человеческой породы», Оливия утверждает: не стоило спасать ни роженицу, ни младенца (хотя она это сделала, следуя своему медицинскому долгу), ведь эти люди обречены и будут и далее плодить уродов.
Положим, подобные деревни и были, и сейчас есть.
Впрочем, главное для нас – Володя. У Володи был талант художника и скульптора. Но встретил он на беду профессионального революционера, выходца из семьи профессиональных бунтовщиков (поляков, разумеется) – и возгорелся Делом. Ничего толком не сделал, был арестован, два года просидел и заполучил чахотку.
Внимание, вопрос. Зачем все это было?
При всей своей неистовой любви к революционерам Войнич не уходит от этого вопроса.
По случайному стечению обстоятельств в усадьбу приезжает погостить известный французский художник. Когда-то юный Володя все бы отдал за счастье увидеть его, говорить с ним, учиться у него. Но Володя теперешний только страдает, молчит и таится.
«Оглядываясь на прожитую жизнь, он видел призрачную процессию неосуществленных желаний, задуманных, но невылепленных статуй, непознанных радостей – трагические обломки того, что могло бы быть. А в будущем? Неинтересная, утомительная работа, тяжелые скучные, надоевшие обязанности… А затем, быть может, бесполезное и бесславное мученичество за идею, которую он так и не познал до конца. И после всего – могильный мрак».
Оливия тоже пытается понять – ради чего? И ответа не получает. «Ради верности». – «Чему? Вашему делу?» - Нет ответа.
В Петербурге Володя идет на какое-то собрание. На обратном пути за Володей увязался шпик. Володя несколько часов ходил по мокрому снегу – сбрасывал шпика со следа. Вопрос: зачем? Ведь Володя просто мог вернуться домой. Царская охранка и так знала, где они живет. Но гордый революционер должен был избавиться от слежки. Итог – воспаление легких, для чахоточного фатальное.
Уже умирающего Володю приезжают арестовывать. За что – остается неясным. Его увозят в Петропавловскую крепость, где он и умирает в страшных мучениях.
Оливия, не сумевшая в последний момент дать ему яда, практически сходит с ума. Ее состояние описано клинически точно: «Вдруг она заметила черное пятно внутри самой себя, какую-то пустоту, которая все росла. Это был мрак, обитавший в ее собственной душе, который стремился слиться с мраком, царившим извне, разрушить и окончательно уничтожить то жалкое создание, которое считало себя живым, а на самом деле, как и все на небесах и на земле, было не чем иным, как хрупкой раскрашенной оболочкой».
Наваждение фактически убило Оливию. В конце концов, через несколько лет она оправилась и вернулась к работе медсестры, и даже обрела новую любовь в лице хворого революционера Карола (с которым вместе выпускала в Лондоне газету), - но радость жизни навсегда покинула Оливию.
Ради чего она так страдала, ради чего погубила себя? И что такое эта пустота, которой посвящали себя люди и которая уничтожала их одного за другим?
Войнич подробно, страшно, со знанием дела описывает мытарства родственников арестантов (в частности, Оливии, которая пыталась добиться свидания с Володей). Злые «шуточки» и «приемчики» охранки. Читая эти эпизоды, то и дело забываешь, о каком времени написан роман: слово в слово то же самое напишут о тридцатых годах…
Круг будет замыкаться снова и снова. Человечность в Оливии, Володе, Кароле не находит себе выхода: борьба, которой они себя посвящают, уничтожает их впустую. «Иногда цена непомерно высока», соглашается Карол.
«Он помнит, словно это было вчера, как старик (дед Карола) поглощенный чтением библии, поднял на него глаза и со снисходительной важностью ответил:
- Да, да, сейчас много развелось всяких тонких теорий, и в юные годы естественно увлекаться ими. Но в конце концов ты вернешься к своему народу – как поступают все благоразумные люди.
- Вы внушали мне, что у русских есть только зубы да желудок, - вспомнил Карол, - это неверно. У них есть души, так же как у нас.
- Конечно, есть, мой мальчик, конечно, есть, - ответил дед, крестясь изувеченной сабельным ударом рукой. – Но пусть Господь и Пресвятая Матерь Божья заботятся об их душах, а твое дело увертываться от их зубов».
«Будет и на нашей улице праздник», говорит в какой-то момент Оливия.

Сейчас, когда будущее уже в прошлом, можно предвидеть и этот праздник. В свое время мне попадались чьи-то воспоминания «Детство на Каре». Ребенок политических заключенных вспоминал о своем довольно счастливом детстве, проведенном в ссылке с родителями. В примечаниях к этим мемуарам были выписаны в столбик имена упоминаемых персонажей: имя, фамилия, отчество, безликое пояснение «революционер-народник», дальше – даты жизни. Первая дата у всех колеблется около 1860-70-х годов, вторая – 1934. И это «1934» в столбик, одно над другим, повторенное более десяти раз, как ничто другое свидетельствует: для них настал «праздник». Хорошо, что Оливии там уже не было.

Мне хотелось поговорить о теме революции в романтическом чтении. О правде художника, которая открывает неизбежную опасность революционного пути. Опасность, заключающуюся не столько в том, что могут арестовать и расстрелять («Овод» как раз в какой-то мере оптимистичен, поскольку Овод знал, за что борется и за что умирает, - в отличие от Володи), сколько в том, что рискованная и кипучая деятельность развивается вокруг пустоты и постепенно уничтожает человека нравственно, физически и духовно, - опустошает.

В фэнтези, которая одним боком смыкается с литературой романтизма (сильные страсти, цельные характеры, исключительные ситуации, культ индивидуализма) практически нет революционеров. Стоит бы подумать: почему.

[Елена Хаецкая]

Сто лет в царстве фей. Триста лет под холмом. Сорок лет за камушком. Для чего авторы закупоривают своих персонажей на десятки, а то и сотни лет? Какую цель преследуют?
В Реальности-2 приходится прибегать к ухищрениям, если хочешь воспользоваться старым добрым приемом «остраннения». Прием известный, но напомню: это способ показать нечто известное и привычное глазами чужака, например, вообразить, каким бы предстал Петербург начала 21 века древнему китайцу или случайно занесенному в наши палестины троллю…
Когда в Реальность-2 попадает человек из нашего мира (сюжет о попаданце), мы не имеем дело с остраннением как таковым. Роман о попаданце – это, как правило, роман выживания, сродни «Робинзону Крузо». «Гулливер» в этом смысле гораздо сложнее – чтобы не сказать «ехиднее»: попаданец Свифта не столько изучает чужую страну, сколько, сам того не ведая, пишет издевательские эссе о своих соотечественниках и современниках. А вот как честному фэнтезисту, не выходя из рамок Реальности-2, прибегнуть к остраннению? Как показать фэнтези-мир глазами фэнтези-героя так, чтобы этот самый фэнтези-мир выглядел странным?.. Ведь, кажется, персонажи фэнтези привыкли решительно ко всему; им и сторукий гекатонхейр странным не покажется, и гиппокампелефантокамелос с его чудовищным носом не произведет фурора.
Здесь-то и приходят на помощь «закупоренные» (можно еще сказать – законсервированные) герои.
Персонаж встречается с феями. А они его – под холм, якобы на три дня! Знаем мы эти три дня, на земле за то же время проходит аж сто лет. И вот выходит герой наружу и видит, что все кругом переменилось. Как правило, к худшему. И начинает он перемены осознавать, сравнивать с былым, - то есть фактически фэнтези-персонаж ставится в одно положение с читателем по части осведомленности о происходящем.
Но просто так описывать закупоренного героя – для красоты слога и для удобства экспозиции – неправильно. Нужно ведь что-то и самому герою дать.
Какую творческую цель преследует автор, выводя персонажа из социума и потом неожиданно возвращая его людям? Помочь пережить некие времена, сохранить душевную чистоту, набраться правильного опыта (или не набраться неправильного опыта). И потом каким-либо образом найти свое место в новом мире и применить свои уникальные качества по назначению.
В сказке «За Синей рекой» у меня был такой персонаж – лютнист, он просидел в холме у фей и вернулся через сто лет. Неосведомленность лютниста и его «неотмирность» - просто одна из характеристик персонажа, как цвет волос или умение играть на музыкальном инструменте. Признаюсь, никоим образом пережитое этим персонажем заточение в холме не сказалось ни на его характере, ни на сюжете, оно вообще толком не выстрелило. Другое дело, что в романе «За Синей рекой» и не должно быть особо «стреляющих» персонажей, героев там много и никто не должен тянуть одеяло на себя. Но можно было сделать гораздо богаче, сейчас вижу.
Задумка «закупоренного героя» почти всегда очень интересна, а вот реализация ее – как правило, удается слабовато. Нам просто очень трудно бывает представить себе героя фэнтези-мира, которому фэнтези-мир кажется еще более странным, чем нам самим. Здесь имеется некое противоречие, которое  пока не знаю, как разрешить.
Вообще образ «спящего» героя для сказочного мира достаточно органичен. Спит Мерлин, спит и король Артур. Но эти персонажи еще не проснулись. И неизвестно, когда пробудятся. А пробудившись – что сделают во-первых и чем займутся во-вторых. В романе Мэри Стюарт Мерлин, правда, просыпается, но там он и спал-то недолго, не проспал даже одну эпоху.
«Законсервированность» фэнтези-персонажа органично соотносится с тем обстоятельством, что фэнтези любит феодализм, замки, средневековье, рыцарскую сказку. Рыцарь же (паладин) шествует через века и эпохи неизменным: дракона убить, принцессу освободить, но сначала, конечно, позавтракать овсянкой. Рыцарь будет таким и в пятом веке (фэнтезийно-пятом), и в двенадцатом (фэнтезийно-двенадцатом, либо же в романах Кретьена де Труа), и в пятнадцатом, и в двадцать четвертом. Артур недаром назван королем былого и грядущего. Он всегда равен себе, в любом веке.
Я уже говорила как-то, что в любой космической саге (произведении «про ракету») присутствует фэнтезийный элемент. Даже можно сказать – фэнтезийный компонент. Пока что самой фэнтезийной космической сагой я считаю «Андромеду». И именно там присутствует «законсервированный» герой, главный герой – капитан Дилан Хант.
Как мы помним, Дилан Хант триста лет провел на границе черной дыры. Потом был оттуда спасен. За триста лет мир изменился – разумеется, к худшему. Но Хант не принял этих перемен и начал «борьбу за будущее». У него не было многолетнего опыта поражений, потерь, разочарований. Он и к людям относился как рыцарь, за спиной которого стоит могущественный Камелот. Вера оказалась заразительной, постепенно он собрал экипаж более или менее преданных ему людей. Но мир действительно переменился. Можно сколько угодно верить в Камелот – если Камелота нет, одной верой его не построишь.
В пятой части Хант объявлен «парадином» - человеком, существующим вне времени, - то ли он изначально таковым был, то ли сделался таковым в процессе. Это окончательное признание его неотмирности. Очень постепенно происходит сближение реального мрачного мира и нереально прекрасного Дилана Ханта. Сериал заканчивается на сравнительно оптимистической ноте: Хант и мир сделали еще один шаг навстречу друг другу. Еще один только шаг, но это уже много.
Идеальный герой, выращенный в колбе, пытается изменить мир, приблизить его к идеалу Камелота. При том, что в действительности Камелота, может быть, и не существовало вовсе.
«Закупоренный» герой – избранник (высших сил, судьбы). Он на всех смотрит странными глазами и заставляет людей обнаруживать у себя какие-то дотоле неизвестные им самим качества. Это своего рода проверка: насколько «я» близок Королю Былого и Грядущего? Насколько разделяю его идеалы? До какой степени верю ему? Потому что сам Король верит тебе безоговорочно – чем больше ты доверяешь ему, тем больше он доверяет тебе. Кредит доверия неисчерпаем.
Работа с такими персонажами очень интересна, но здесь необходимо выдерживать строгую меру. Создать в Реальности-2 неотмирного, сугубо положительного, практически идеального и при том живого персонажа, - задача нетривиальная.
«Закупоренные» злодеи – в отличие от «закупоренных» паладинов, - встречаются гораздо чаще и никакой особой функции не выполняют. Обычно это древнее зло, которое дремлет в зловещих горах (лесах, болотах). Дремлет веками, просыпается и начинает делать свое черное дело. Зло не имеет развития. Оно неоригинально. Каким оно было тысячу лет назад, когда древний герой отправил его в кому, таким и осталось спустя тысячу лет, когда новый злодей возродил его к жизни. Даже если мы имеем дело с «закупоренным» злодеем-человеком (а не монстром), сделать его интересным практически невозможно. У него могут быть слабости, он может путаться в обстоятельствах нового для него мира, - но, поскольку он обладает могуществом, не обладает совестью и имеет одну-единственную цель, т.е. поработить человечество, то очень быстро он превращается в голую функцию. Он не познает мир и не изменяет его, он тупо этот мир захватывает. В отличие от «проснувшегося паладина», он не изменяется сам и не старается изменить свое окружение. Ему не нужны друзья и соратники, ему нужны рабы. Как следствие – стагнация и загнивание. Что характерно для Зла в целом.